Первые недели были самыми сложными. Тишина в новой квартире звенела в ушах. Марина расставила своих фарфоровых кошек на широком подоконнике, разложила книги. Купила новый чайник, новые шторы, мягкий плед. Она ходила на работу в свой архив, механически перебирала пыльные папки с документами XVIII века, отвечала на запросы исследователей, а вечерами сидела у огромного окна и смотрела, как зажигаются огни на том берегу Волги.
Однажды, разбирая старые бумаги, она наткнулась на свой школьный дневник. На последней странице корявым подростковым почерком было выведено: «Когда вырасту, буду жить в Ленинграде и рисовать акварелью мосты». Она горько усмехнулась. Ни Ленинграда, ни акварели в ее жизни так и не случилось. Случился Борис, политех, Нижний Новгород, архив.
И в этот момент что-то щелкнуло. А почему, собственно, нет?
На следующий день она пошла в художественный магазин и купила набор акварели, кисти и плотную бумагу. Вечером, неумело смешивая краски, она пыталась нарисовать закат над Волгой, который видела из своего окна. Получалось грязно, нелепо, но сам процесс — прикосновение кисти к бумаге, рождение цвета — завораживал.
Через месяц позвонил Борис. Голос у него был жалкий, простуженный.
— Марина, привет. Как ты?
— Нормально, — ответила она, не отрываясь от своего рисунка.
— Слушай, я… я был неправ. Это все ошибка. Кристина… она… мы не поняли друг друга. Она слишком молодая, у нас разные интересы. Я скучаю. По тебе, по нашей жизни. Марин, может, вернешься? Я все понял.
Марина отложила кисть. Посмотрела на свой рисунок — кривой, но яркий закат. Посмотрела на своих фарфоровых кошек, мирно дремавших на подоконнике в лучах вечернего солнца.
— Нет, Боря, — сказала она спокойно. — У тебя там, наверное, чай с османтусом закончился. Купи себе новый. А у меня теперь другой чай. И другая жизнь. Прощай.
Она нажала отбой и впервые за все это время почувствовала не пустоту, а покой. Глубокий, тихий, как гладь реки в безветренный день. Точка невозврата была пройдена окончательно и бесповоротно.
Осень сменилась зимой. Марина с головой ушла в работу. Ее начальница, молодая и энергичная женщина, предложила ей возглавить новый проект — оцифровку уникального фонда купеческих дневников. Это требовало изучения новых программ, работы со сканером, совершенно иного подхода. Сначала было страшно и трудно. Но постепенно Марина втянулась, и ей даже начало нравиться это ощущение — что она снова студентка, осваивающая что-то с нуля.
Она продолжала рисовать. Записалась в студию акварельной живописи, которая собиралась по субботам в старом доме на улице Рождественской. Их преподавателем был седовласый, очень тихий мужчина по имени Андрей Петрович. Он был известным в городе реставратором икон, а живопись вел для души.
