И мы учились. Отец злился, что у него не получалось. Я злился, не понимая, зачем мне вообще это надо. Вечерами звонила мать и говорила, что я — герой, и всё такое. Но должен помнить, что имею право отказаться в любой момент. Я чувствовал себя не героем, а дураком.
Однажды утром я пришёл в комнату и сказал:
— Хватит уже! Вставай и ходи. Не дам кресло.
— Я не могу ходить. — упрямо сказал отец.
— Не можешь — не ходи. А мне надоело тебя таскать. Я уезжаю!
— Я так и знал, что ты только и смотришь, как бы уехать. — он был готов заплакать.
— Да. Да! Потому что я не могу до гробовой доски сидеть с инвалидом! Я молодой, я хочу жить свою жизнь!
— До моей. — обречённо сказал отец.
— До моей гробовой доски. Это уже недолго. Потерпи.
Я вышел из комнаты, хлопнув дверью, и пошёл в кухню, готовить завтрак. Я и сам не понимал, чего вдруг так взбеленился именно сегодня. Ну, не получается у него пойти! Боится он. Дети тоже не сразу делают шаги без поддержки. И, кстати, когда я учился делать свои шаги, Сергей был рядом! Это позже уже они обнаружили несовместимость характеров. Мне стало стыдно, что я наорал на больного отца. Надо пойти и извиниться.
Скрипнула дверь. Я обернулся. В дверном проёме, держась за косяк правой рукой, стоял отец. Левая рука висела плетью, а левая нога стояла позади правой. Отец напрягся и подволок её. Он был весь красный, я перепугался, что отца снова разобьёт инсульт.
С моей помощью он дошёл до стола. Я помог ему присесть на стул.
— Видишь? — выдавил отец из себя. — Хожу.
Видно было, что на этот маршрут он потратил все силы. Да ещё и с кровати надо было встать. И не упасть. А он не упал — я бы услышал. Мы это уже проходили.
— Вижу. — сдерживая улыбку, сказал я.
— Ну, что? Уедешь теперь?
У отца был совершенно несчастный голос. Я поставил перед ним чай, подвинул бутерброды. Сергей сидел, опираясь на стену. Видно было, чего это ему стоит с непривычки, да с одной живой стороной, но он героически сидел.
— Не уеду. Пока. Но ты давай, учись. Чтобы я мог не сидеть возле тебя. Заняться чем-то.
— На работу, например, устроиться.
Отец откусил от бутерброда и спросил:
— Машина в гараже. Там, дальше, по дороге гаражи. Видел?
Я видел. Я знал, что раньше у отца всегда была машина. Просто сейчас, за эти несколько месяцев, ни разу не подумал об этом. Не до того было.
— Сгнила, поди, машина твоя.
— А чего ей в гараже будет? — удивился отец, и отодвинул тарелку. — Спасибо. Я устал, Костя. Поможешь дойти обратно?
— Не торопи ты меня, Бога ради! Будет и «сам».
Вечером мы пошли пешком к морю. Конечно, не дошли. И даже до набережной не дошли. Посадив отца на лавку, следя, чтобы он не завалился на парализованный бок, я подумал, что уже не так раздражает всё это. Первое время сильно раздражало, как в рабство попал. В добровольное. А теперь уже и не раздражает почти.
Всё детство я хотел быть рядом с отцом. Бойся своих желаний! Неизвестно, когда и в какой форме они могут исполниться.
— Костя, может привезёшь кресло? Так на набережную охота. — попросил отец.
