Чердак встретил их сыростью, пылью и запахом нафталина. Та самая старая комната, куда их бабуля никогда не пускала без надобности. Свет пробивался сквозь маленькое оконце, освещая коробки с книгами, старую норковую шапку и сломанный вентилятор, который был модным где-то в 1973-м.
— Кто вообще последний раз сюда поднимался? — буркнул Петя, откидывая крышку одного из чемоданов.
— Бабушка, когда умер дед, — отозвалась Таня, — она тогда весь вечер здесь просидела.
— Понятно. Следовательно, где-то тут… — Катя осмотрелась, поморщилась и ткнула пальцем, — там, прямо на виду жестяная коробка, не оно?
На самом краю, за стопкой старых тетрадей, стояла коробка от, еще советских конфет. Бывшая, судя по логотипу, из-под ирисок. Ручка проржавела, крышка скрипнула, будто обиделась.
— Ну… — Таня сглотнула, — давай, Петя.
Тот взял коробку, осторожно открыл — внутри аккуратно лежали: письмо в голубом конверте, старый ключ, и завещание в прозрачной папке, копия естественно. Все замерли.
— Завещание, — выдохнула Катя, — наконец.
— Не рвись к нему, как к лотерейному билету, — отрезал Владимир.
Петя взял письмо. Развернул. Читал вслух:
«Если вы нашли это письмо — значит, дошли до конца, или добрели, потому что я уверена, от работы вы устали. Я знала, что без скандала не обойдется. Будут вопли, слезы, обвинения, может даже суд. Но все-таки надеялась, что кто-то из вас вспомнит: я вам не банкомат, не дойная корова. Я была человеком и вашей родной бабкой. Любила вас всех. По-своему. А вот уважать перестала давно. С тех пор, как поняла: вы появляетесь, только когда пахнет выгодой. Болела я долго — не заметили. Звала — приходили с претензиями и только за подачкой. Только одна Аня — не родственница, а человек — оставалась рядом. Без истерик, без условий. Просто была.
Квартира — ей. Потому что она в ней жила, стирала мои простыни, выносила из-под меня утки, слушала мой бред и не жаловалась.
Счет в банке — детскому дому, откуда она выпустилась когда-то. Потому что там растут дети честнее, работящее и преданнее чем вы.
Антиквариат — музею. Потому что вы его все равно растащили бы по ломбардам.
С дачи — забирайте, что не сгнило. Хотя, Петр, тебе и оформлять не надо — ты уже давно оформил себе наследство, не правда ли?
Таня, брось пить. Вино — дрянь, и ты с ним становишься хуже, чем была. Надеюсь, хоть одно украшение ты оставила себе — не как наживу, а как память.Это тоже твое наследство.
Прощайте. И, если не поздно — попробуйте стать людьми.
Повисла тишина. Густая, липкая. В ней звенела одна мысль: теперь все по-настоящему.
— Старая ведьма выжила из ума, — первой выдавила Таня, — это все — эмоции, ее необоснованные обиды. Не может быть, чтобы нотариус принял такое завещание.
— Это ты выжила, — бросил Петя, уже без злости, но и без жалости, — чего ты ожидала? Что она все подпишет под твои постоянные обещания вернуть ей золото?
— Я ожидала, что бабка не оставит все посторонней, — процедила Таня сквозь зубы.
