Она открыла тяжелую дубовую дверь и вышла в подъезд, не оглянувшись ни разу. Максим и Вероника, словно верные оруженосцы, последовали за ней. Арсений остался стоять в пустой прихожей, сначала с лицом, искажённым яростью, потом — с маской полного, детского недоумения. Он вернулся к гостям, которые сидели, не зная, куда деть глаза.
— Ничего, вернётся, — он попытался издать уверенный смешок, но получился лишь жалкий хрип. — Куда ей, бестолковой, деваться? Переночует у подружки, поохает и с повинной головой приползёт обратно. Все они так, эти бабы.
Но Анна не вернулась. Ни на следующий день, ни через неделю, ни через месяц.
Арсений сначала бушевал. Осыпал её телефон гневными звонками и сообщениями, требовал немедленно вернуться «на своё законное место». Потом гнев сменился на недоумение, а затем — на отчаянные мольбы. Он заваливал её работу роскошными букетами, часами дежурил у школы, пытаясь поймать. Но Анна, увидев его, просто меняла маршрут или молча проходила мимо, глядя куда-то вдаль, сквозь него, будто он был пустым местом.
Через три месяца она подала на развод. Сначала жила у Максима и Вероники, окружённая их заботой, а потом сняла маленькую комнату в старом, но уютном доме на окраине. Комнату с треснувшим потолком и скрипучим паркетом, но свою. Место, где никто и никогда не смел назвать её коровой или дурой.
— Как ты? — спросил Максим, случайно встретив её в парке спустя полгода.
— Учусь жить заново, — улыбнулась она, и в её глазах плескался давно забытый свет. — Учусь подходить к зеркалу и не видеть в отражении уродину. Учусь заказывать в кафе десерт и не думать, что я прожорливая хрюшка. Это трудно, Макс. Очень. Каждый день — это борьба с эхом его голоса в моей голове. Но я справляюсь. Я побеждаю.
— Арсений спрашивал о тебе. Передавал, что скучает.
— Пожалуйста, не надо, — она мягко, но твёрдо покачала головой. — Я не хочу ничего о нём знать.
— Он… он вроде как изменился. Похмелился, что ли.
— Возможно. Но я тоже изменилась. И назад, в ту клетку, я не вернусь никогда.
Она улыбнулась — по-настоящему, широко и светло, впервые за долгие-долгие годы — и пошла дальше по аллее, залитой осенним солнцем. Худенькая, хрупкая, но невероятно сильная. Та самая, которую три года называли коровой и дурой. Та, что нашла в заточении своей души силы на побег.
А Арсений остался. В своей стерильно чистой, просторной и мёртво-тихой квартире. Некого было унижать. Не перед кем было демонстрировать своё мнимое превосходство. Некому было доказывать свою значимость.
Он нашёл себе другую. Молодую, яркую, с огоньком в глазах. Она сначала смеялась его «колкостям», принимая их за остроумие. На втором месяце назвала его бестактным хамом. На третьем — ушла, хлопнув дверью с такой силой, что с полки свалилась дорогая фарфоровая статуэтка.
Потом была ещё одна. И ещё. Они все уходили. Стоило ему лишь начать свою «воспитательную программу» — указывать, как правильно мыть посуду, как одеваться, что говорить.
