Я позволил монстру в смокинге увести мою дочь под руку, и теперь мне предстояло стать палачом её сказки. — Папа, ты только посмотри, как он на меня смотрит! — дочь сжала мою руку с такой силой, что мои пальцы онемели, а её глаза сияли ярче всех хрустальных подвесок в шикарном банкетном зале, затмевая даже ослепительные люстры. В них плескалось море восторга, бесконечного доверия и та самая, чистая, как родник, вера в чудо, которую хранят только дети и влюблённые невесты.
Я смотрел. Артём, мой новый зять, в идеально сидящем, словно отлитом по его фигуре, смокинге, произносил тост. Его бархатный голос, обрамлённый правильными, выверенными фразами о вечной любви, о верности до последнего вздоха, о том, как он будет лелеять и боготворить мою Настеньку, пленял каждого гостя. Зал замирал, потом взрывался аплодисментами, умилённо вздыхали тётушки и плакали подруги. А я, словно загипнотизированный, ловил его взгляд и раз за разом натыкался на сталь. Холодную, отполированную до зеркального блеска. Но я списывал это на предсвадебное волнение, на стресс. Ведь отец невесты всегда ищет подвох, всегда видит призраков в солнечный день — так уж мы устроены, мы, старые волки, призванные отдавать своих ягнят в чужие стаи.
Первый танец, когда они парили, словно единое целое, под нежнейшую мелодию. Тысячи вспышек фотокамер, выхватывающих её счастливое, запрокинутое лицо. Торжественное разрезание многоярусного торта, сладкого, как сама эта иллюзия. Всё было безупречно, как в дорогой, со вкусом снятой сказке. Я уже начал расслабляться, позволил себе пару бокалов шампанского, шутил с родственниками. И вот, в самый разгар веселья, Артём, обняв меня за плечо с показной, немного грубоватой дружелюбностью, склонился и прошептал тихо, так, чтобы слышал только я: — Свекр, пройдём, поговорим по-мужски. В кабинет. Без свидетелей.
Мы вошли в небольшую, отделанную тёмным дубом комнату, пахнущую старыми бумагами и дорогим кожаным креслом, где хранилась бухгалтерия ресторана. Гул музыки и веселья мгновенно стих, словно кто-то выключил звук. Дверь с глухим щелчком закрылась, и воздух в одночасье стал густым, тяжёлым, как сироп, им было трудно дышать. Артём повернулся ко мне. Вся маска радушия, все эти тёплые искорки в глазах исчезли бесследно, будто их и не бывало. Передо мной стоял совершенно другой человек.
— Вот счёт, — его голос был ровным, безжизненным и холодным, как лезвие скальпеля на операционном столе. Он протянул мне сложенный пополам листок плотной бумаги. Моя рука сама потянулась за ним. Я пробежался глазами по цифрам. Три миллиона рублей. Ровно. Ни копейкой больше, ни копейкой меньше.
— За что? — выдавил я, чувствуя, как немеют не только кончики пальцев, но и всё внутри, будто меня заполняли жидким азотом.
