И теперь мне, старому солдату, бившемуся на чужих войнах, предстояло самая трудная в его жизни битва — собрать её по кусочкам, как хрупкую фарфоровую вазу, и научить заново дышать, верить людям, жить. Но уже без сладких сказок. Зато с горькой, обжигающей правдой. И с отцом, который, как выяснилось, был готов на всё, пойти на любое падение и любое преступление, чтобы его девочка была по-настоящему, а не понарошку, счастлива.
Настя лежала пластом на своей старой девичьей кровати, уткнувшись лицом в подушку, которая уже давно промокла от слёз. Тот самый потрёпанный мишка, которого она в детстве звала Умкой, сидел на стуле, будто и не уходили все эти годы, отделяющие беззаботное детство от сегодняшнего кошмара. Комната замерла, как и её жизнь, в которой в одночасье рухнули все ориентиры.
Я стоял за дверью, сжимая в руке кружку с остывшим чаем, чувствуя себя абсолютно беспомощным. Как подойти? Что сказать? Какими словами можно склеить разбитое сердце? «Прости, я разрушил твою сказку, но зато спас от чудовища»? Это звучало бы правдой, но сейчас правда была похожа на раскалённый утюг, которым прижигали открытую рану.
Вместо бесплодных поисков нужных слов я молча пошёл на кухню и начал готовить. Готовить её любимые сырники, с изюмом и ванилью, с хрустящей золотистой корочкой. Так всегда делала её мама, моя покойная жена, когда Настя приходила из школы в слезах, обиженная на подруг или на несправедливую учительницу. Запах топлёного масла, ванили и детства медленно, неспешно пополз по квартире, вытесняя запах страха и отчаяния.
Прошёл maybe час, maybe два. Дверь в её комнату наконец скрипнула. Настя вышла, закутанная в старый, потертый махровый халат, в котором она когда-то щеголяла в старших классах. Лицо её было бледным, прозрачным, глаза — опухшими и пустыми.
— Пахнет, — прошептала она, и её голос был тихим, надтреснутым, — как в детстве. Как будто ничего и не было.
Мы ели молча. Она — крошечными, птичьими кусочками, я — не в силах проглотить ни крошки, лишь наблюдая, как тень от её длинных, мокрых ресниц падает на исхудавшие щёки. Потом она отпила глоток чая, поставила чашку с глухим стуком и посмотрела на меня. Прямо. Открыто. Впервые за этот долгий, бесконечный день.
— Ты знал? — спросила она. — С самого начала? Чувствовал?
— Нет. Только вчера. В том кабинете. Когда он показал мне этот… счёт, — я не стал смягчать и приукрашивать. Пришло время правды, какой бы горькой она ни была.
Она кивнула, медленно, как будто её голова была сделана из чугуна, и отодвинула тарелку.
— Он… он так на меня смотрел, пап. Так говорил… Каждое слово было таким… правильным. Я верила. Я верила каждому его слову, — голос её дрогнул и снова пополз вверх, к новой волне слёз.
— Он был хорошим актёром, — тихо, почти шёпотом, сказал я, ненавидя себя за эту убогую, ничего не значащую фразу.
