— Нет, пап. Я не дура. Я что-то чувствовала. Какую-то… холодность. Какую-то фальшь. Но я списывала это на стресс перед свадьбой, на усталость. Я сама себе врала, понимаешь? — её глаза вспыхнули внезапным огнём. — Потому что мне так хотелось замуж! Хотелось эту сказку, этот блеск, эту красивую жизнь! Я сама закрывала себе глаза! И в этот момент я с ужасом понял, что её боль — это не только боль от чудовищного предательства Артёма. Она злилась. Злилась на себя. За то, что не увидела, не почувствовала подвох, не разглядела волка в овечьей шкуре. За то, что её, умную, талантливую, приняли за легкомысленную дурочку.
— Знаешь, что самое страшное? — она снова посмотрела на меня, и в её глазах стояла пустота, более страшная, чем любые слёзы. — Я теперь не знаю, кто он. И… я не знаю, кто я, если могла так чудовищно, так катастрофически ошибиться.
Вот она. Настоящая цена. Не просто разбитое сердце, которое когда-нибудь заживёт. Это было разбитое зеркало, в котором она так долго и с таким удовольствием разглядывала своё отражение — любимой, желанной, счастливой.
Внезапно в прихожей резко, оглушительно зазвонил домофон. Настя вздрогнула, как от удара током. В её глазах мелькнул иррациональный, дикий, животный страх — а вдруг это он? Вдруг всё было чудовищной ошибкой, страшным сном, и сейчас он придёт, встанет на колени, и всё объяснит, и всё вернётся на круги своя?
Я молча подошёл к видео-панели. На экране — улыбающаяся девушка в форме курьерской службы с огромным, роскошным букетом белых, идеальных роз.
— Анне Викторовне, доставка! — бодро сообщила она.
Я спустился, забрал цветы. Они были тяжелыми и безжизненными. На маленькой, изящной открытке, напечатанной утончённым шрифтом, было всего три слова:
«Прости. Я недостоин»
. Ни подписи, ни имени, ни намёка. Как последний, трусливый плевок в её растоптанные чувства — напомнить о себе, причинить ещё одну боль, но не иметь даже подобия мужества подписаться.
Настя стояла посреди гостиной, глядя на эти безупречные, холодные розы. И вдруг её лицо, ещё секунду назад полное страдания, исказилось. Но не болью. Гневом. Чистым, яростным, праведным гневом, который выжигал слёзы дотла.
— Недостоин? — прошипела она так тихо, что я едва разобрал слова. А потом её голос взорвался. — Недостоин?! Да он грязи под моими подошвами недостоин! Ни меня, ни моих слёз, ни одного моего взгляда!
Она стремительно схватила тяжёлую хрустальную вазу с букетом и с размаху, со всей силы, швырнула её в стену. Раздался оглушительный, сухой треск. Стекло разлетелось на тысячу сверкающих осколков, вода брызнула по обоям, как слёзы, а лепестки белых роз беспомощно и красиво усеяли пол, словно снег.
Она стояла, тяжело дыша, сжав кулаки, вся дрожа от этой очищающей ярости, от освобождения.
Я не стал её останавливать. Не стал утешать. Не бросился убирать осколки. Я просто подошёл и обнял её, прижал к себе так крепко, как только мог, чувствуя, как бьётся её сердце — разбитое, искалеченное, но живое. Живое!
