Свекровь поджала губы. — Там же ремонт нужен! Там нет мебели!
— Матрас на полу лучше, чем золотая клетка под вашим присмотром.
Она взяла чемодан и направилась к выходу. У самой двери её догнал Павел.
— Марин, подожди. Давай поговорим. Без мамы.
Она посмотрела на него, и в груди кольнула жалость. Он не был плохим человеком. Он был просто… никаким. Пустым местом между двумя женщинами, призом в их войне.
— О чём говорить, Паш? О том, что ты ни разу за три года не встал на мою сторону? О том, что твоя мама проверяет наши банковские счета? О том, что она запретила нам заводить детей, пока не накопим миллион?
— Она просто волнуется…
— Нет. Она просто не хочет делить тебя ни с кем. И ты ей в этом потакаешь.
За спиной Павла появилась Лариса Петровна. Её лицо было перекошено злостью.
— Уходи! — прошипела она. — И не вздумай возвращаться! Мы прекрасно без тебя проживём!
— Я знаю. Вы всегда прекрасно жили вдвоём. Я была третьей лишней.
Она вышла на лестничную площадку и услышала, как за ней захлопнулась дверь. А потом — приглушённые голоса. Свекровь что-то втолковывала сыну, а он привычно поддакивал.
Квартира бабушки встретила её тишиной и запахом старых вещей. Марина прошла по комнатам, открывая окна, впуская свежий воздух. Да, ремонт действительно был нужен. Обои отклеивались, паркет скрипел, а на кухне капал кран. Но это была её квартира. Её пространство. Её свобода.
Она достала телефон и увидела двадцать пропущенных от Павла. И ни одного сообщения. Он даже написать не мог без маминого разрешения.
Первая ночь на полу, на старом матрасе, была неожиданно спокойной. Никто не врывался утром с претензиями. Никто не обсуждал за стенкой её недостатки. Никто не указывал, как правильно заваривать чай.
На следующий день она взяла отгул и занялась квартирой. Вызвала сантехника починить кран, договорилась с бригадой о косметическом ремонте. Деньги были — она копила их тайком от свекрови, откладывая с зарплаты. Копила на побег, сама того не осознавая.
К вечеру пришёл Павел. Один, что было удивительно. Он стоял на пороге с виноватым видом и букетом хризантем — её нелюбимых цветов, но единственных, которые одобряла его мама.
Марина отступила в сторону, впуская его. Он огляделся по сторонам, морща нос.
— Тут же… необжито.
Они сели на кухне, где из мебели были только два старых стула и шаткий стол. Павел вертел в руках телефон, явно ожидая звонка.
— Мама сказала, что готова тебя простить, — наконец выдавил он. — Если ты извинишься и признаешь, что квартира — семейная собственность.
Марина рассмеялась. Искренне, от души.
— Твоя мама великодушна. Готова простить меня за то, что я не отдала ей моё наследство.
— Марин, ну что ты как маленькая? В семье всё общее!
— В нормальной семье — да. Но у нас не семья, Паш. У нас филиал маминого дома. Где она решает всё — от цвета наших носков до времени, когда нам ложиться спать.
— Она контролирует! Ты не видишь разницы?
