— Да как не кричать? Мой брат дурак, конечно. Но Ленка — вообще! Мать родную за деньги продала! Костя говорит — она еще при живой Нине Павловне квартиру на себя переписала. Типа дарственная. А старушка уже плохо соображала.
Валентина Сергеевна поджала губы. Сплетни она не любила, но информация заставляла задуматься.
— А Настя? Внучка-то хоть приехала?
— Какое! — махнула рукой Марина. — Ленка ее в Англию отправила учиться. Дорого, говорит. Вот и продает бабкину квартиру.
Вечером Валентина Сергеевна не выдержала. Достала из шкафа папку — она принесла документы к себе, чтобы случайно не выбросили. И пошла к Лене.
Та открыла в халате, с бокалом вина:
— Валентина Сергеевна? Что-то случилось?
— Можно войти? Поговорить надо.
Села на кухне — той самой, где маленькая Леночка делала уроки. Положила папку на стол.
— Это документы вашей мамы. Я подумала, вам нужно взглянуть.
Лена небрежно открыла папку. И замерла. Медленно вытащила свидетельство об удочерении.
— Нашла, когда убиралась. В серванте лежало. Вы не знали?
Лена покачала головой. Лицо стало белым, как бумага.
— Удочерена… Детдом… Три года…
Читала и перечитывала, будто не веря глазам. Потом вдруг расплакалась — страшно, некрасиво, размазывая тушь.
— Она мне ничего… Почему она не сказала?
— Наверное, боялась потерять вас. Любила очень.
— Любила? — Лена подняла глаза. — Да она вечно пилила меня! За оценки, за друзей, за Костю… Ничего ей не нравилось!
— Это от любви. Хотела, чтобы у вас все хорошо было.
— И я ее бросила. Знаете почему? — Лена горько усмехнулась. — Психолог. Модный такой, московский. Две тысячи за сеанс. Объяснил мне, что мама — токсичная. Нарциссическое расстройство, созависимость, нарушение личных границ. «Вам необходима сепарация, — говорил. — Дистанцируйтесь от деструктивных паттернов.» И я дистанцировалась. В Москву уехала. Раз в год приезжала, как на повинность. А она… она меня из детдома забрала. Выбрала. Могла родить своего ребенка — молодая была. А выбрала меня.
Плакала долго. Валентина Сергеевна молча гладила ее по плечу — как маленькую.
— Знаете, — всхлипывала Лена. — Я ведь помню. Смутно, но помню. Большая комната, много кроваток. И страшно. А потом — тетя красивая пришла, взяла на руки. Сказала: «Не бойся, доченька. Теперь я твоя мама.» И запах духов… «Красная Москва» назывались.
— Нина Павловна всю жизнь ими пользовалась.
— А я… Я хотела ее в дом престарелых отдать. Когда болеть начала. Психолог сказал — это будет «здоровым решением для всех». Что я не должна жертвовать собой, что у меня есть право на свою жизнь. Дорогой дом, хороший, но… Она плакала, просила оставить дома. Я оставила, сиделку наняла. Но думала — вот обуза. Родная мать — и та обуза. А психолог хвалил: «Вы молодец, Елена. Вы научились выстраивать здоровые границы.»
— Не казните себя. Что было, то было.
Лена вытерла лицо, посмотрела на документы снова.
— А отец? Он тоже знал?
— Конечно. Андрей Михайлович вас обожал. Помните, как на «Ласточку» катал?
