Валентина Петровна открыла дверь почти сразу, как только он позвонил. — Серёженька… сынок… — голос сорвался, глаза блестели. Он вошёл, огляделся. В квартире пахло сыростью и старостью. Пыль, невымытые чашки, серый свет через занавески. — Мам, ты что, даже отопление не включила? — Экономлю, — виновато улыбнулась она. — Всё равно ведь одна, зачем топить?
Сергей молча подошёл к батарее, повернул вентиль, потом пошёл на кухню, включил чайник, открыл окно — влетел свежий воздух. — Ты ведь не должна жить вот так, — сказал он. — А как иначе? Лена говорит, денег нет. Пенсия маленькая, продала дачу, думала, хватит — а не хватило.
Он сел за стол, закрыл глаза. — Мам, а зачем ты тогда всё на неё переписала? — Я думала, она останется рядом. Что ты свой дом построишь, а у неё крыша над головой будет. Думала, вас не обижу — вы же сильные.
Он ничего не ответил. Смотрел, как чайник закипает, и чувствовал, что его злость тает, уступая место пустоте.
— Серёж, — тихо сказала мать. — Я бы всё вернула, если бы могла. Да только поздно.
Дома Марина встретила его молчанием. Только поставила ужин, глядя, как он снимает куртку. — Ну? — Плохо всё, — коротко ответил он. — Она стареет, слабеет. Елена не помогает. — Вот пусть теперь сама и живёт с тем, что выбрала, — сказала Марина. — Ей тяжело, — возразил он. — А нам, по-твоему, легко было?
Он замолчал. Впервые за долгое время между ними встала холодная стена.
Декабрь выдался снежным, светлым. Город утопал в гирляндах, по дворам пахло мандаринами и хвойными ветками. Марина бежала с работы с подарками для Максима, и вдруг зазвонил телефон. Номер матери Сергея. Она не ответила. Потом пришло сообщение:
«Сереженька, я оставила для вас письмо. В серванте, под часами. Прости меня. И скажи Марине — она была права.»
Вечером Сергей вернулся домой поздно, с серыми глазами и каким-то странным спокойствием в лице. — Она уехала, — сказал он. — В дом престарелых. Сама. Лена отвезла. — И что? — спросила Марина. — Оставила письмо. Он достал из кармана конверт. Развернул. Бумага дрожала в руках.
«Сынок, я поняла слишком поздно. Всё, что я пыталась удержать — развалилось. Я верила, что доброта вознаграждается, а вышло наоборот. Простите меня за то, что заставила вас страдать. Всё остальное — в папке.»
Сергей поехал на следующий день. Квартира стариков встретила его тишиной. Он нашёл папку там, где она писала. Старые бумаги, квитанции, фотографии. И новое завещание.
«Всё имущество — Сергею и Марине, поровну. Если не примут — продать и перечислить детскому дому.»
Он долго сидел с этой бумагой в руках, потом закрыл глаза и впервые за много лет заплакал. Не от радости, не от облегчения — просто потому, что всё это наконец закончилось.
Когда он вернулся домой, Марина встретила его у двери. — Что там? — спросила. Он протянул ей документ. Она прочитала молча, потом тихо сказала: — Знаешь, уже не важно. — Согласен, — ответил он. — Ничего не исправишь бумагами.
