В её голосе дрожал страх, но она не позволила ему прорваться наружу. Андрей молчал. Потом тихо сказал: — Я просто хочу, чтобы мама жила спокойно.
Эта фраза стала последней каплей. — А я, значит, не человек? Пусть она живёт спокойно, а я — в долгах, на нервных таблетках и с пустым холодильником?
Он отвернулся к окну, где отражалось его усталое лицо. — Ты не понимаешь. У неё никого больше нет.
Олеся хотела крикнуть: «Есть! Есть ты!» — но не сказала. Потому что поняла: он не слышит. Не хочет слышать.
Они молчали долго. В тишине слышно было, как тикали часы и как где-то за стеной кашлял сосед. А потом Андрей сказал: — Если бы ты относилась к ней по-человечески, она бы не чувствовала себя чужой. — Она и есть чужая. — Голос Олеси стал ровным, почти ледяным. — И чем раньше ты это поймёшь, тем лучше.
Он резко повернулся: — Знаешь что? Может, тебе просто не место рядом со мной, если ты не можешь принять мою семью. — А может, тебе не место здесь, если ты считаешь, что семья — это только мама, а не жена.
Олеся говорила спокойно, но внутри всё дрожало. Андрей стоял напротив, будто готовый к драке, но она больше не боялась. Она уже знала, что эта сцена — не случайность. Что всё к этому шло. К этому — и дальше.
Ночь опустилась на город рано. Октябрь выдался холодным, и в их двушке на четвёртом этаже снова не включили отопление. Олеся сидела на подоконнике, кутаясь в плед, и смотрела, как на парковке под фонарём Андрей курит. Он звонил матери. Даже отсюда было видно, как часто он кивает и что-то объясняет.
«Вот она, его настоящая семья. А я просто приложение к квартире.»
Мысль пришла неожиданно, но в ней была страшная ясность. Она не чувствовала злости — только опустошение.
На кухне остыл чай, телефон мигал непрочитанным сообщением от коллеги, но ей было всё равно. В голове вертелось одно: что дальше?
Она знала, что завтра он снова пойдёт на работу, вечером снова вернётся злой и усталый. Снова скажет, что «мама просила помочь». А она снова будет слушать. Снова молчать. Пока не сорвётся.
Но сегодня — она не собиралась молчать больше.
Олеся встала, накинула халат и подошла к зеркалу. Лицо — усталое, с синяками под глазами. — Ну что, Оль, — сказала себе вслух. — Доигралась?
Ей стало смешно и горько одновременно. Доигралась — в том смысле, что поверила: можно жить «по любви», не вмешивая родителей, не думая о мелочах. Но жизнь оказалась другой. Без романтики, без чудес, зато с кредитами, долгами и вечной «мамой».
В дверь постучали. — Можно? — Андрей заглянул в комнату. — Что тебе? — Поговорить.
Он вошёл, сел на край дивана, теребя рукав. — Я подумал… может, нам стоит всё начать заново? — С чего вдруг? — Просто… не хочу, чтобы мы ругались. Мама тут ни при чём, я виноват, что не смог всё нормально объяснить.
Слова звучали примирительно, но Олеся почувствовала — за ними ничего нет. Только страх остаться одному.
— Начать заново можно, когда оба хотят, — ответила она. — А ты всё ещё живёшь её желаниями.
