Я чуть не поперхнулась от злости.
— Да мне ваши деньги сто лет не нужны! Мне нужны мои стены и покой!
Коля поставил чашку на стол, задел её локтем — чай разлился. Он поднял руки, как будто сдаётся.
— Да что вы обе! Мам, ну поживи ты у нас немного! Люд, ну ты потерпи!
— Терпеть? — я сделала шаг к нему. — Я терплю уже десять лет твоё нытьё, твой вечный «потом», твои недомолвки. Хватит!
Он замер. Я впервые на него так сорвалась.
И тут Валентина Петровна добила.
— Людмила, — сказала она холодно, — если уж на то пошло, то и квартира эта не совсем твоя. Коля имеет право. Вы же семья.
— Серьёзно? — я подняла брови. — Коля, ты слышал?
— Я тут… у нотариуса был, — пробормотал. — Консультировался… Если мы вместе живём больше десяти лет, то это считается совместно нажитым…
Я выдохнула так, что у меня закружилась голова.
— Ты идиот, Коля, — сказала я. — Совместно нажитое — это то, что куплено в браке. А это моя квартира. Я её ещё до тебя купила, ясно?
Валентина Петровна скривилась.
— Не ори, как базарная. Всё равно он имеет право.
Я схватила её сумку на колёсиках, потащила к двери. Она закричала:
— Коля, ты что, молчишь?! Она меня выгоняет!
— Мам, подожди… — заблеял он.
Но я уже открыла дверь.
— Вон! — крикнула я. — И ты, Коля, тоже. Надоело.
Я стояла в прихожей, руки дрожали. Чемодан с грохотом врезался в стену. Свекровь хватала воздух ртом, как рыба на берегу.
— Ты пожалеешь, — прохрипела она. — Сын, пошли.
Коля посмотрел на меня, на мать, потом снова на меня. Я видела — он уже выбрал.
— Мам, пошли, — сказал он тихо.
Вечером я сидела одна. В тишине. Только холодильник гудел.
В голове было пусто. Казалось, что дом вымер. Даже стены стали голыми, хотя всё то же: шкаф, стол, телевизор. Но без них двоих квартира словно вздохнула.
И тут телефон запищал. Сообщение от Коли: «Мы у мамы. Подумай хорошенько. Ты же не хочешь разводиться?»
Я рассмеялась. Сначала тихо, потом громче. Потому что впервые за долгое время почувствовала — хочу.
На следующий день я пошла и поменяла замки.
Первые два дня после того, как я поменяла замки, были похожи на каникулы. Я приходила с работы, разувалась, включала чайник — и тишина. Никаких упрёков, никаких чужих запахов еды, никаких скрипов материнских тапочек по коридору. Даже Коляный храп отсутствовал — а ведь я когда-то под него засыпала, как под радиоприёмник.
Но, как водится, идиллия долго не живёт. На третий день в дверь позвонили. Я открыла — на пороге стоял Коля. В мятой куртке, с пластиковым пакетом, глазами красными, как у побитого кота.
— Люд, поговорим? — начал он тихо.
— У нас нет общих тем, — ответила я, не открывая дверь шире.
— Да подожди ты! — он сунул ногу в проём. — Ты чего творишь? Это же моя семья! Моя мать!
— И моя квартира, — напомнила я.
Он зашёл на полшага, чуть ли не умоляя:
— Я же не могу её бросить. Ей тяжело. Она стареет, болеет…
— Она тобой манипулирует, — отрезала я. — А ты ведёшься, как мальчик из третьего класса.
Он покраснел, сжал кулаки.
— Ты злая! Ты всегда была эгоисткой! Только себе всё!
