Марина даже не пыталась спорить. В её семье спорить с матерью — всё равно что дуть на пожар. Только хуже будет. Через две недели Егор стоял на пороге с рюкзаком и улыбкой.
— Привет, сестрёнка! Ну что, поселим гения?
Сначала всё казалось терпимым. Он был вежлив, даже помог пару раз по дому. Но неделя — и началось: грязная посуда, шумные ночи, опоздания на учёбу. Егор жил, как на курорте, уверенный, что сестра всё стерпит.
Марина напоминала, просила, уговаривала — тщетно. А когда в квартире появились друзья Егора — шумные, пахнущие энергетиками — она сорвалась:
— Егор, ты вообще совесть имеешь? Я работаю, прихожу домой — и тут бардак, шум, гости! Это не общага!
Он отмахнулся: — Успокойся. Это же наша квартира.
Слово ударило по ней, как пощёчина. Наша. Нет, брат. Эта квартира — единственное, что было моим.
Мать звонила ежедневно. Контроль, бесконечные замечания, допросы:
— Он поел? — Он тепло оделся? — Почему он грустный на фото? — Ты могла бы уделять ему больше внимания!
Марина слушала и чувствовала, как её жизнь снова превращается в детство — только теперь без шансов сбежать в школу.
И вот в один декабрьский вечер, возвращаясь с работы, она застала Егора спящим на диване. Вокруг — мусор, пустые банки, ноутбук с зависшей игрой. В кухне — кастрюля нетронутого супа, приготовленного утром.
Она села на табуретку и впервые за долгое время не смогла выдохнуть. Всё внутри кипело, но не злостью — болью. Зачем я снова позволила себе это? Почему опять стала для них удобной?
На следующий день позвонила мать:
— Мне сказали, Егор не сдал экзамены. Как ты могла это допустить?
Марина закрыла глаза. — Мам, он взрослый. Я не обязана быть его контролёром.
— Завтра приеду. Надо поговорить.
Она приехала утром, в пальто и перчатках, как инспектор. Егор спал. Мать прошла в его комнату, посмотрела, потом вернулась и села за кухонный стол.
— Ты превратила брата в безответственного человека, — начала она. — Твоя обязанность — следить за ним. Ты же обещала помогать!
— Мам, я работаю с утра до ночи! — сдерживалась Марина. — У меня своя жизнь!
— Какая жизнь? Он твоя семья!
— Ему восемнадцать! Пусть сам решает, что ему делать!
— Он слабый! — вскрикнула мать.
Марина впервые рассмеялась. Громко, нервно. — Слабый? Он здоровее нас всех! Просто ты не можешь отпустить.
Молчание. Потом крик. Потом — тишина, тяжёлая, как бетон. Егор выглянул из комнаты, сонный, раздражённый:
Мать метнулась к нему, как к святыне: — Егорушка, не нервничай, мама всё решит.
И вот тогда Марина сорвалась.
— Да решай ты всё сама! Всю жизнь решай! Только меня не трогай!
Она говорила всё, что копилось годами. О том, как жила без внимания, без поддержки, без права быть собой. Как мать видела в ней только удобную тень. Как отец молчал, а брат пользовался этим молчанием.
Слова рвались сами, резали воздух, ломали старые границы.
После этого мать просто встала и сказала: — Через неделю освободишь квартиру.
Марина не ответила. Только кивнула.
