Она вспыхнула, но промолчала. Сергей нервно потер лоб, что-то пробормотал про усталость и ушёл в спальню.
А я осталась на кухне, с остывшим чаем, со звоном пустоты внутри.
Чужие чемоданы стояли у двери, как доказательство: всё, что ты считала своим, можно переписать чужими руками — достаточно только одного «маме нужно пожить».
На следующее утро я проснулась раньше всех. Пошла на кухню — и сразу почувствовала, что там что-то не так.
Чайник стоял не на том месте. Моя кружка исчезла. На плите — сковорода с яичницей. Запах поджаренного лука смешивался с ароматом кофе, но это был уже не мой утренний запах. Это был запах чужого дома.
Татьяна Павловна стояла у плиты, в халате, уверенно орудуя половником.
— Доброе утро, — сказала я.
— Доброе, — отозвалась она, не поворачиваясь. — Я решила помочь — навела порядок. У тебя, конечно, мило, но… как-то непрактично. Вот полотенца перенесла к окну, там сушиться лучше. И специи все переставила — теперь по алфавиту.
Я стояла, слушала и считала вдохи, чтобы не сорваться.
— Ах да! Я сложила кое-что в шкаф — у тебя на полке место пропадает.
Я открыла дверцу — и действительно, мои чашки, тарелки, даже блокнот лежали теперь по-новому. Как будто кто-то переставил не только посуду, но и мою жизнь.
Потом вошёл Сергей. Увидел нас — мать с довольным лицом, меня с каменным.
— Мам, ну ты бы хоть спросила, — сказал он тихо.
— А что такого? — она фыркнула. — Я ведь по доброте. Женщине надо помогать, особенно когда опыта мало.
Я повернулась к нему:
— Скажи ей, Серёж, что у меня опыта хватает. Что я не нуждаюсь в домашних учителях.
— Ань, ну… не начинай с утра.
И в этот момент я поняла, что осталась одна. Не физически — эмоционально.
Они потом сидели за завтраком, болтали о чём-то своём, а я стояла у окна и слушала их голоса, как чужих людей.
С тех пор в доме всё стало чуть-чуть «не моё»: полотенце висело на «её месте», шторы были задвинуты «как она привыкла», в холодильнике появились банки с подписями «салат», «соус», «варенье».
Я не устраивала сцен. Я просто наблюдала, как мой дом превращается в музей её привычек.
И только по вечерам, когда оставалась одна, я садилась на подоконник с телефоном в руках и думала: а где в этом всём я?
Прошла неделя. Всего семь дней, но квартира успела стать другой — будто кто-то подменил воздух. Всё, что раньше было моим — привычным, спокойным, — теперь носило отпечаток чужих рук. Коврик у входа заменён на новый, с цветами; мои полотенца исчезли, вместо них висели бежевые, «как у людей»; а самое страшное — исчезло ощущение дома.
Я приходила с работы и чувствовала себя гостьей. Не нежданной, не прогнанной, но именно гостьей — той, кого терпят.
Сергей тоже изменился. Он стал говорить тише, но холоднее. Его привычное «Ань, ну не начинай» теперь звучало почти как «Ань, заткнись». Я видела, что он устал — и от меня, и от мамы, и от этого бесконечного напряжения, но решимости хоть раз встать на чью-то сторону у него не появилось.
