— А, это ты. Мы замок поменяли, старый плохо закрывался. Я Сергею сказала, он утром мастера вызвал.
— Замок? — повторила я, чувствуя, как стынет спина. — А ключ мне кто собирался отдать?
— Сергей тебе оставит дубликат. Не переживай, всё под контролем.
Я стояла, не веря. Замок. Без моего согласия. В моей квартире.
Вот она, настоящая точка невозврата.
Я прошла на кухню, поставила сумку на стол и впервые за долгое время почувствовала не страх и не обиду — а ледяное спокойствие.
Татьяна Павловна продолжала что-то говорить, рассказывать про мастера, про «надёжный новый замок», а я смотрела на её руки — уверенные, неторопливые, хозяйские — и понимала: она давно решила, что я здесь никто.
Утро началось с ледяного звона посуды. Вода из-под крана била в чашку, и этот звук раздражал так, что хотелось разбить всё вокруг. Татьяна Павловна стояла у мойки, humming что-то себе под нос, довольная, как будто живёт тут всю жизнь. В халате, в моих тапочках, в моей квартире.
Я стояла в дверях и смотрела. В груди было пусто, будто всё выгорело. За ночь я всё поняла: не разговоры спасают дом, а поступки.
— Доброе утро, — сказала я спокойно.
— Доброе, — ответила она, не оборачиваясь. — Кофе тебе сварить? Или опять на голодный желудок побежишь?
— Не надо. — Я открыла шкаф и достала свою чашку. Её не было на месте.
— Где моя кружка с котом? — спросила я.
— Какая? А, эта облупленная? Я выбросила. Некрасивая уже, зачем хлам хранить.
Я закрыла глаза, сделала вдох. Не кружка — принцип. Она убрала вещь, которая для меня что-то значила.
— Не стоило, — произнесла я, — это была не просто кружка.
— Ну, извини, — сказала она так, что в извинении не было ни капли сожаления. — Я ведь только добра хотела.
Сергей вошёл, сонный, в футболке.
— Доброе утро, — сказал он, глядя на нас. — Опять с утра начинается?
Я поставила чашку на стол.
— Нет, Серёж. Сегодня ничего не начинается. Сегодня заканчивается.
— О нашем. Точнее — о том, что ты называешь «нашим».
Он сел, потёр лицо ладонями.
— Я не понимаю, зачем всё усложнять. Мама скоро уедет.
Я посмотрела на него внимательно.
— Ну… скоро. Как только найдёт новое жильё.
— То есть никогда, — сказала я.
Татьяна Павловна усмехнулась.
— Аня, ну ты драматизируешь. Я ведь не враг тебе. Я просто рядом. Мы же семья.
— Нет, — ответила я тихо. — Мы соседи. И, кажется, ненадолго.
— Что ты хочешь этим сказать?
Я подошла к окну, посмотрела на улицу. Октябрь был уже холодный, внизу дворники сгребали мокрые листья в кучи. Ветер шевелил пластиковый пакет, цеплявшийся за ограду.
— Я хочу сказать, что я устала, — произнесла я. — И что этот дом больше не место, где я могу жить.
— Подожди. Что значит — не можешь жить?
— Ты что, серьёзно?! Из-за замка, что ли? Или из-за чашки?
Я рассмеялась коротко, хрипло.
— Нет, Серёж. Из-за тебя.
Он застыл. Татьяна Павловна стояла рядом, молча, с прищуром.
— Из-за меня? — наконец выдавил он. — А я-то что сделал?
— Ничего, — ответила я. — И именно это — самое страшное.
