— По финансам, я правильно поняла? — Ирина Дмитриевна повернулась к невестке. — Наташа, ты что, деньгами разбрасываешься? Глеб же финансист, он лучше знает.
— Я не разбрасываюсь, — Наталья налила себе воды. — Просто считаю, что каждый взрослый человек вправе сам распоряжаться своим заработком.
Свекровь усмехнулась и посмотрела на сына:
— Ну и ну! Какие современные взгляды. А семья как же? Общий бюджет? В мое время жена деньги мужу отдавала, и никаких вопросов!
— Вот именно, — подхватил Глеб. — А сейчас каждый сам по себе!
— Я не говорила «каждый сам по себе», — тихо возразила Наталья. — Я сказала о праве на самостоятельность.
— Самостоятельность! — фыркнула Ирина Дмитриевна. — А кто кормит-то вашу семью? Кто квартиру покупал?
— Дети, идите в свою комнату, — тихо сказала Наталья. — Мы тут поговорим и придём к вам.
Когда дети ушли, Ирина Дмитриевна продолжила:
— Вот так вы всегда! Чуть что — детей убирают. А что они видят? Мать, которая не уважает отца, транжирит деньги и…
— Хватит! — Наталья впервые повысила голос. — Вы приехали в наш дом и оскорбляете меня при моих детях? Да как вы смеете?
— Наташа, — предупреждающе начал Глеб, но она его перебила:
— Нет, Глеб. Я долго терпела. И твою мать терпела, и твои упрёки, и контроль. Всё. Хватит.
— О чём ты? — он скривился. — Какой контроль?
— Не прикидывайся, — она почувствовала, как дрожат руки. — Ты контролируешь каждый мой шаг, каждую копейку. Я должна отчитываться даже за прокладки. Это ненормально!
Ирина Дмитриевна задохнулась от возмущения:
— Какая неблагодарная! Мой сын, можно сказать, осчастливил тебя браком, обеспечивает, а ты…
— Ваш сын меня не осчастливил, — перебила Наталья. — И я не напрашивалась в эту семью. Это наш общий дом, и я имею право на уважение в нём.
— Иди проспись, — презрительно бросил Глеб. — Завтра поговорим, когда остынешь.
Свекровь засобиралась домой, шумно возмущаясь. Из прихожей было слышно, как она говорила сыну:
— Не мужик ты, раз такое терпишь. Мой отец никогда бы не позволил матери так разговаривать!
После её ухода Наталья долго сидела на кухне. В голове крутились обрывки фраз, унижения, претензии. Всё, что она годами терпела, складывалось как пазл — с ужасающей ясностью.
Глеб вернулся, хлопнув дверью:
— Ну и цирк ты устроила! Мать в бешенстве уехала! Сказала, что ноги её больше здесь не будет!
— А я? — тихо спросила Наталья. — Я сколько в слезах была?
— Ой, началось, — он плюхнулся в кресло, закатывая глаза. — Сейчас будем страдания записывать?
— Глеб, — она посмотрела ему прямо в глаза, — я в последнее время поняла, что мы чужие друг другу. Абсолютно чужие.
— Чем тебе это в голову ударило? — он усмехнулся. — Жили как все, и вдруг — чужие!
— «Как все» — это как? Унижения? Контроль? Отчёты за каждую покупку?
— Ну хватит драматизировать. Обычная финансовая дисциплина. Без неё никак.
— Я подаю на развод, — выпалила она.
— Что? — он рассмеялся, и этот смех ударил больнее, чем крик. — Что смешного?
