— Давление опять скачет, — голос тёти Клавы звучал устало. — Таблетки пью, а толку никакого.
Лариса прислонилась лбом к холодной стене коридора поликлиники. Смена закончилась десять минут назад, ноги гудели, в ушах ещё звенели голоса пациентов. Телефон прижат к уху так крепко, что висок начал неметь.
— Тёть Клав, а ты к врачу сходила?
— Схожу, схожу. Слушай, а ты когда приедешь? Погода хорошая, воздух свежий. Приезжай, отдохнёшь от города.
Лариса закрыла глаза. Каждый разговор начинался одинаково — жалобы на здоровье, потом переход к варенью и пирогам. Потом обязательно: «Когда приедешь?»
— На выходных, наверное.
— Наверное? — в голосе тёти проскользнула обида. — Лара, я тебя с двенадцати лет растила. Как родную. А ты — наверное.
Лариса сжала телефон. Двенадцать лет. Похороны родителей, чемодан с вещами, чужая квартира в Коломне. Тётя Клава тогда взяла её без разговоров, оплатила школу, медучилище, помогла с общежитием. Никогда не напоминала о долге вслух — но каждое «я тебя растила» звучало как счёт, который нужно оплачивать бесконечно.
— Хорошо, в субботу приеду.
— Вот и умница. Пирог испеку с капустой, помнишь, как ты любила?
Лариса повесила трубку и долго стояла в пустом коридоре. За окном темнело, из ординаторской доносился смех медсестёр. Хотелось домой, в свою съёмную однушку, где можно просто лечь и не думать ни о ком.
В субботу утром Лариса села на электричку до Коломны. В сумке — коробка конфет и упаковка таблеток от давления. За окном мелькали дачные посёлки, березняк, серые платформы. Час пути, но казалось — едет на другую планету.
Тётя Клава встретила на пороге — невысокая, полная, в застиранном цветастом халате. Волосы аккуратно уложены, на лице — радостная улыбка.
— Лариса! Заходи, заходи скорее!
Она обняла племянницу крепко, пахло яблочным вареньем и свежей выпечкой. Лариса вдохнула этот запах — родной, удушающий.
— Проходи, стол накрыла. Пирог горячий ещё.
Они сели на кухне. Тётя разрезала пирог, налила чай в старые фарфоровые чашки. На стене висела фотография родителей Ларисы — мама и папа улыбались с чёрно-белого снимка. Лариса отвела взгляд.
— Как работа? — спросила тётя, придвигая ей тарелку.
— Нормально. Много пациентов.
— Устаёшь небось? — Тётя Клава наклонилась вперёд, взяла Ларису за руку. Пальцы были тёплые, мягкие, но сжимали запястье крепко. — Надо о себе думать, Лара. О будущем.
Лариса осторожно высвободила руку, взяла чашку.
— Я думаю, тёть Клав.
— Нет, не так думаешь. — Тётя поправила племяннице воrotник блузки, разгладила складку. — Тебе уже двадцать пять. Пора серьёзно устраиваться.
— У меня работа есть.
— Работа — это хорошо. Но женщине нужна семья, понимаешь? Муж, дети. Я не вечная, Лара. Квартира моя двухкомнатная, после меня тебе достанется. Но нужно, чтобы ты устроена была, чтобы кто-то рядом.
Лариса откусила пирог. Тесто было рассыпчатым, начинка — вкусной, как в детстве. Но каждый кусок застревал в горле.
