Алла молчала, убитая наповал предательством Виктора, дышать была не в состоянии, не то, что говорить! Варя, раздраженная инертностью своей любимицы (Ни рыба, ни мясо, Господи, прости!), громко хлопала дверями, обидевшись смертельно.
В комнате гулила крохотная Марочка, пухлощекая, румяная. Счастливая в своем незнании. Ей пока ничего не надо: лишь бы мама была, теплая мама, с теплыми руками и вкусным молочком. Лишь бы сухо и светло, лишь бы сытно и покойно — как мало надо младенцам, все-таки! Витя предал не только Аллу, но и Марочку предал Витя. Поменять семью на чужую женщину… Как можно вообще такое?
Можно было простить, закрыть глаза на легкую интрижку, сохранить брак, вцепившись в него когтями, как вцепляются в свой брак многие другие женщины. Но Алла не хотела. И не желала. Предательство, единожды свершенное, свершится еще много раз. Зачем?
— Ты ненормальная! Ты — дура непроходимая? За что? А ребенок — как? Да я же не бросал тебя, идиотка, и бросать тебя не собирался, хотя жить с тобой невыносимо! — кричал тогда Витя.
Он прав был, Витя, прав: жить с такими, как Алла, невыносимо. Не было у нее своего мнения, гордости не было, она вообще пугалась громкого голоса, плакала, когда муж сердился, терялась, когда ее перебивали во время разговора, густо краснела и пряталась в уголок. Размазня бесхребетная. А тут — раз, и уперлась: уходи! Кретинка! Алла сама не понимала, как. Ее вовсе не так воспитывали. В первую очередь — благо ближнего! Никому не досаждай! Отдай свою душу людям! Ты — ничто, народ — все! Лозунги родителей — учителей с большой буквы. Они не умели жить для себя, у них-то и семьи толком не получилось. Их семья — школа.
Папа выписывал журнал «Семья и школа» и очень возмущался постановкой буквы «и».
— Семья — школа! А лучше «Школа — это семья» — говорил он.
А дома в холодильнике болталась мышь на веревке. . .
