Салон начал остывать мгновенно. Изо рта пошел пар. Щенок заскулил и полез ко мне под куртку.
— Тихо, маленький. Сейчас… Сейчас кто-нибудь проедет.
Но трасса была пуста. Кому придет в голову ехать в такую глушь в буран? Прошло двадцать минут. Ноги в тонких колготках и сапогах перестали чувствоваться. Холод пробирался под одежду, вгрызался в кости. Страх сменился апатией. Мне вдруг захотелось просто закрыть глаза и уснуть. Это казалось таким сладким выходом — просто уснуть и больше не чувствовать ни обиды, ни холода.
«Не спать! — приказала я себе. — У тебя пассажир».
Я прижала щенка к телу, стараясь передать ему остатки тепла.
— Мы назовем тебя Счастливчик, — прошептала я побелевшими губами. — Потому что если мы выживем, это будет счастье. А если нет… то мы хотя бы не одни.
Впереди, сквозь пелену снега, забрезжил свет. Сначала тусклый, потом все ярче. Фары! Огромные, желтые глаза грузовика.
Я попыталась открыть дверь, чтобы выскочить на дорогу, но замок примерз. Я начала бить кулаком в стекло, но сил уже не было. Грузовик пронесся мимо. Меня обдало снежной волной.
«Все, — подумала я равнодушно. — Конец».
Но красные огни впереди остановились. Грузовик начал сдавать назад.
Через минуту в мое окно постучали. Я увидела бородатое лицо в капюшоне. Мужик что-то кричал, но я не слышала. Он дернул дверь — она не поддалась. Тогда он уперся ногой и рванул сильнее. Дверь со скрежетом открылась.
— Ты живая там? — гаркнул он, перекрикивая ветер. — Ох, мать честная, да ты совсем ледяная!
Он вытащил меня из машины, как куклу.
— Там… собака… — прошептала я.
Он заглянул в салон, сгреб Счастливчика огромной рукой в рукавице и сунул себе за пазуху.
— В кабину, быстро! Там тепло. Машину на трос возьмем. Ну и ночка…
В кабине фуры пахло соляркой, крепким табаком и хлебом. Этот запах показался мне божественным ароматом жизни. Водитель, дядя Миша, как он представился, растирал мне руки спиртом и ругался на чем свет стоит.
— Куда ж тебя понесло, дуреху? Муж-то куда смотрел?
— Нет у меня мужа, — сказала я, и зубы мои выбивали дробь о стакан с горячим чаем из термоса. — Был, да весь вышел.
— Ну и хрен с ним, с таким мужем, — философски заметил дядя Миша. — Раз в такую погоду бабу одну отпустил — не мужик это. Гнида.
Мы добрались до маминого дома к трем часам ночи. Мама долго не могла открыть засов, а когда увидела меня — с посиневшим лицом, с собакой на руках и незнакомым дальнобойщиком за спиной, — чуть не упала в обморок.
Но деревенские женщины крепкие. Через полчаса дядя Миша уже ел борщ, Счастливчик лакал теплое молоко, а я лежала под тремя одеялами, обложенная грелками, и слушала, как трещат дрова в печи.
Я не знала, что этот треск дров — единственный огонь, который согревает меня этой ночью. В городе, в моей идеально убранной квартире, разгорался совсем другой огонь.
