Семь лет унижений пронеслись перед глазами. Семь лет, когда я боялась лишний раз вздохнуть. «Ты не так сидишь», «ты громко мешаешь чай», «твои подруги — идиотки», «зачем тебе работать, ты все равно копейки получаешь». Я терпела, потому что любила. Или думала, что любила. Или просто боялась признаться себе, что вышла замуж за монстра в красивой обертке.
Я посмотрела на щенка. В его глазах-бусинках читался такой же ужас, какой жил во мне все эти годы. Если я сейчас предам его, выкину на мороз ради теплой батареи и сытого ужина, я перестану быть человеком. Я стану просто функцией. Приложением к Игорю.
— Хорошо, — сказала я тихо.
— Что «хорошо»? — он замер, ожидая, что я начну умолять.
Я не стала собирать вещи. Знала: если начну, он найдет способ меня остановить, унизить еще больше, заставить почувствовать себя ничтожеством. Я просто шагнула за порог, в холодный подъезд, и подхватила свою сумку.
— Ключи оставь! — крикнул он мне в спину. — И на машину не надейся, бензин я оплачивал!
— Машина моя, подарок мамы, — ответила я, не оборачиваясь. — А ключи… забирай.
Связка звякнула об пол. Дверь за моей спиной захлопнулась с тяжелым, металлическим лязгом. Щелкнул замок. Раз, второй.
Я осталась одна. В старом пуховике, без шапки (она осталась на полке), с сумкой документов и щенком за пазухой. Меня трясло — не то от холода, не то от адреналина.
Моя старенькая «Лада Калина» стояла во дворе, превратившаяся в сугроб. Я сгребала снег голыми руками, не чувствуя пальцев. Щенок сидел на пассажирском сиденье, завернутый в мой шарф, и следил за мной, не мигая.
— Ничего, малыш, — бормотала я, поворачивая ключ зажигания. — Прорвемся. Главное — уехать. Подальше отсюда.
Мотор чихнул, закашлялся, но завелся. Спасибо, папа, что научил следить за машиной, пока был жив. Я включила печку на полную мощность и выехала со двора. В зеркале заднего вида темнели окна нашей квартиры на четвертом этаже. Игорь, наверное, уже протирал пол дезинфицирующим раствором.
Путь до деревни, где жила мама, был неблизкий — больше ста километров. Город кончился быстро, уступив место темной, заснеженной трассе. Метель усиливалась. Дворники метались по стеклу, как испуганные птицы, едва справляясь с налипающим снегом.
Я ехала и плакала. Слезы текли ручьем, застилая обзор. Мне было жалко себя, жалко потраченных лет, жалко разрушенных надежд. Как он мог? Как можно выгнать живого человека, жену, в такую погоду? Неужели чистота важнее жизни?
— Куда мы едем, а? — спросила я щенка. — К маме… Она, наверное, спит уже. Телефон разрядится скоро.
Внезапно машина дернулась. Раз, другой. Обороты упали. Я вдавила педаль газа, но вместо ускорения услышала лишь жалобный гул. Двигатель заглох.
— Нет-нет-нет! Пожалуйста! — закричала я, ударяя по рулю.
Тишина. Только ветер воет за тонким стеклом. Я повернула ключ. Стартер натужно прокрутился и смолк. Аккумулятор? Генератор? Я не знала. Я была одна, посреди леса, в минус двадцать пять.
