В больнице царил хаос. Родственники пострадавших толпились в коридорах, кто-то плакал, кто-то кричал на врачей.
Тамару Петровну я нашла возле реанимации. Она сидела на кушетке, маленькая, сгорбленная, в накинутом на плечи пальто. Увидев меня, она встрепенулась. Ее лицо, обычно надменное, сейчас было искажено горем и злобой.
— Ты! — она ткнула в меня сухим пальцем. — Явилась!
— Тамара Петровна, как он?
— Как он?! Ты смеешь спрашивать? Это ты виновата!
— Я?! — я опешила. — В чем я виновата? В том, что ваш сын выгнал меня на мороз?
— Если бы ты была дома, этого бы не случилось! — взвизгнула она, привлекая внимание медсестер. — Ты бы почувствовала запах газа! Ты бы разбудила его! У тебя нюх, как у собаки! А ты сбежала! Бросила мужа! Предательница!
— Я не сбежала. Он выставил меня за дверь. Из-за щенка. Сказал, что я нарушаю его порядок.
— И правильно сделал! Нечего грязь в дом тащить! Но ты должна была вернуться! Должна была ползать на коленях, проситься обратно! Тогда бы он впустил, и вы бы спаслись! А теперь… мой мальчик… красивый мой мальчик… — она зарыдала, закрыв лицо руками.
Я смотрела на неё и понимала: это безумие — семейное. Они оба жили в своем выдуманном мире, где они — цари, а все вокруг — челядь, обязанная обслуживать их интересы. Даже газовая труба, по их мнению, должна была подчиняться их правилам.
Вышел врач. Усталый, с красными глазами.
— Власова? Кто здесь к Власову?
— Я мать! — вскочила Тамара Петровна.
— Я жена, — сказала я, подходя.
— Ситуация тяжелая, — сказал врач, не глядя на нас. — Множественные переломы, черепно-мозговая травма, сильные ожоги спины и ног. Мы сделали все, что могли. Жизни угрозы нет, но… он останется инвалидом. Ходить, скорее всего, сможет только с опорой. Лицо тоже пострадало. Ему потребуется долгая реабилитация и постоянный уход.
Тамара Петровна схватилась за сердце.
— Только по одному. И на минуту.
— Иди ты, — сказала свекровь, вдруг злобно глядя на меня. — Посмотри, что ты наделала. Иди и кайся.
Я вошла в палату. Пищали приборы. Запах горелой плоти и лекарств был невыносим. Игорь лежал на специальной кровати, весь в бинтах. Виден был только один глаз и часть щеки.
Он был в сознании. Увидев меня, он попытался пошевелиться, но застонал.
— Пришла… — прохрипел он. Голос был слабым, но в нем все еще звучали стальные нотки. — Радуешься?
— Чему радоваться, Игорь? — я стояла у двери, не решаясь подойти. — Квартиры нет. Машины нет. Ты в больнице.
— Квартиру… дадут новую. Страховка… — он говорил с трудом. — Ты… вернешься. Будешь ухаживать. Ты обязана. Мы не разведены.
Меня поразила его уверенность. Даже сейчас, лежа в бинтах, он планировал мою жизнь. Он считал меня своей собственностью, своим бесплатным приложением-сиделкой.
— Нет, Игорь, — сказала я твердо. — Я не вернусь.
— Куда ты денешься? Кому ты нужна? Нищая, старая…
— Мне тридцать два, Игорь. И я живая. Благодаря тому, что ты меня выгнал. Ты спас меня, сам того не желая. Но теперь наш брак сгорел. Вместе с той квартирой.
