— Куда угодно. Тебе двадцать восемь лет, Дмитрий. Руки-ноги целы. Иди работай. Грузчиком, курьером, дворником. Снимай койку в общежитии. Строй свою жизнь.
— Ты шутишь? — его лицо исказилось злобой. — Ты, значит, такая? Святоша, да? Ну и сиди тут со своими фиалками! Не нужна мне твоя подачка!
Он вскочил, опрокинув стул. Начал метаться по кухне.
— Дай денег хотя бы! У тебя же есть, я вижу, ремонт сделала. Дай денег, и я уйду!
— Денег нет, — твердо сказала Ирина.
Дмитрий метнулся в прихожую. Схватил с комода её сумку, вытряхнул содержимое. Кошелек, телефон. Схватил пару купюр, которые там были.
— Спасибо за гостеприимство, мамочка! — выплюнул он и выбежал из квартиры, хлопнув дверью.
Ирина медленно подняла опрокинутый стул. Руки у неё не дрожали. Внутри было пусто и чисто. В этот момент пуповина, связывающая её с сыном, окончательно оборвалась. Он сделал свой выбор. И она — тоже.
Прошла неделя. Ударили первые морозы.
Ирина возвращалась из магазина. У подъезда она увидела мужчину с коляской. Он стоял, неловко переминаясь с ноги на ногу, и пытался поправить одеяло на ребенке.
Сердце Ирины пропустило удар. Виктор.
Он постарел лет на десять. Осунулся, поседел. Носил какую-то нелепую шапку, дешевую куртку. От былого лоска не осталось и следа.
Он поднял глаза и встретился с ней взглядом. В его глазах был такой вселенский стыд и такая боль, что Ирине стало физически больно.
Он не стал убегать. Не стал прятать глаза.
— Здравствуй, Ира, — голос его был хриплым, простуженным.
— Я… я не следил за тобой, честно. Просто шел мимо… то есть, нет, врать не буду. Я пришел специально. Просто постоять рядом с твоим домом.
В коляске захныкал ребенок. Виктор кинулся к нему, неловко, но бережно.
— Тише, Макс, тише, сынок. Холодно, знаю.
Ирина подошла ближе. Заглянула в коляску. На неё смотрели огромные, синие глаза. Глаза Виктора. Мальчик был одет тепло, но бедненько. Комбинезон явно с чужого плеча, великоват.
— Как ты живешь? — спросила она.
— Никак, — честно ответил Виктор. — Фирму обанкротили. Квартиру пришлось продать за долги, живем в комнате в коммуналке. Лена отказалась от сына, Дима… про Диму ты, наверное, знаешь. Я работаю сторожем сутки через трое, с Максом сидит соседка-бабушка. Справляемся.
Он замолчал, потом вдруг опустился перед ней на колени прямо в снег.
— Ира… Я не прошу прощения. Такое не прощают. Я проклят, я знаю. Я предал тебя, предал нашу жизнь. Я наказан так страшно, как только можно. Но Макс… он ни в чем не виноват. Он болеет часто, ему нужно нормальное питание, уход. Я не тяну, Ира. Я боюсь, что опека заберет его в детдом.
Ирина смотрела на человека, который разрушил её жизнь. Который смешал её с грязью. Сейчас он стоял на коленях и плакал. Гордый Виктор, который никогда ни перед кем не склонял головы.
В ней боролись два чувства. Справедливость кричала: «Так ему и надо! Пусть хлебнет полной ложкой!». Милосердие шептало: «Ребенок не виноват».
