— Я не знал, что она беременна, — глухо произнёс он. — Она уехала тогда, помнишь? На несколько месяцев пропала. Я думал… да что угодно думал. А потом объявилась с животом и сказала, что ребёнок от какого-то курортного романа. Что у неё всё под контролем, что ей ничего не надо.
Марина вспомнила: Лена тогда действительно исчезла, написав, что «устала от Москвы, поеду к морю голову проветрить». Вернулась уже на седьмом месяце, счастливая, с горящими глазами: «Представляешь, буду мамой! Не спрашивай, кто отец, это совершенно неважно. Моё личное счастье».
Тогда Марина искренне радовалась за неё, бегала по магазинам, выбирала пелёнки и ползунки, сидела у Лены в палате после родов, держала на руках маленького Сашку и шептала: «Смотри, какой чудо. Вот и тебе повезло, Ленка».
Сейчас эти воспоминания жалили, как осиные укусы.
— Когда Саше был год, — продолжал Андрей, — Лена попросила встретиться. Сказала, что… что совесть замучила. Что не может больше врать. Привезла его. Как… как под копирку, Мариш. Он же… мой. Я увидел — и всё понял.
Марина невольно вспомнила глаза мальчика. Что-то знакомое в них действительно было. Но до сегодняшнего вечера она не всматривалась.
— Она сказала, что не будет рушить нашу семью, — Андрей говорил всё быстрее, будто боялся, что его перебьют. — Что ей ничего не надо, ни регистрации, ни громких признаний. Только… чтобы я помогал. Немного. Финансово. И иногда виделся с сыном. Как «дядя Андрей».
Марина резко поднялась.
— Ты пять лет встречался с ним тайно? — в голосе зазвенело. — С ним и с ней? И думал, что это нормально? Что можно одновременно быть примерным мужем и тайным папой?
— Я… старался всё держать отдельно, — в отчаянии сказал он. — Не хотел терять тебя. И Диму. И не мог бросить ребёнка. Своего ребёнка.
— А меня — мог обманывать, — тихо подытожила Марина.
Дима вдруг встал, отодвинув стул так, что тот громко скрипнул.
— Ясно, — сказал он глухо. — Ты у меня крутой, пап. Два сына, две семьи. Универсальный.
— Дим, не так… — Андрей протянул к нему руку, но подросток отстранился.
— Не трогай меня, — сдавленно сказал он. — Я не хочу, чтобы меня трогали те, кто врут пять лет.
Марина смотрела на сына и понимала: боль сейчас режет его даже сильнее, чем её. У неё — двадцать лет за спиной, привычка, воспоминания, совместная жизнь. У него — один образ: отец как опора. И вот этот образ только что рухнул, оставив груду обломков.
— Почему ты мне не сказал? — обратилась она к Андрею снова. — Не тогда, не через год, не через три… Почему я узнаю об этом от ребёнка, который не умеет держать язык за зубами?
— Потому что я трус, — неожиданно почти спокойно произнёс Андрей. — Потому что каждый раз, когда хотел… рассказывал себе, что берегу тебя. Что не хочу причинять тебе боль. Что, если ты узнаешь, уйдёшь. А я… не мог представить жизнь без тебя.
— А без честности — мог, — сухо заметила Марина.
Тишина повисла между ними, густая, вязкая.
