— Людмила Петровна, о какой доле вы говорите? — медленно произнесла я, чувствуя, как ладонь становится влажной.
Повисла пауза. Та самая, когда человек понимает, что сказал лишнее, но отступать уже поздно.
— Ну как о какой? — свекровь чуть понизила тон, но в нём всё равно звенела сталь. — Квартира большая, трёхкомнатная, в центре. Я же знаю, сколько сейчас стоит такое жильё. Ты одна наследница, значит, всё тебе. А мы с Сашей столько лет вам помогали — и с ремонтом, и с продуктами, и с ребёнком сидели, когда ты на работу бегала. Это нормально — поделиться с семьёй.
Я опустилась на табуретку в кухне. За окном моросил ноябрьский дождь, и капли тихо стучали по подоконнику, словно пытались меня разбудить. Помогали? Да, бывало, привозили картошку с дачи, когда у нас совсем туго было. Один раз, года три назад, дали десять тысяч на школьную форму. И всё. А теперь это вдруг превратилось в «столько лет помогали».
— Людмила Петровна, — я старалась говорить ровно, хотя внутри всё кипело, — квартира принадлежала моим родителям. Я её унаследовала. По закону. По завещанию. Там всё чётко прописано: единственная наследница — я.
— Закон законом, — отмахнулась она, будто я сказала какую-то ерунду, — а совесть совестью. Мы же одна семья. Саша — твой муж, мой сын. Значит, всё общее. Я уже и прикинула: если продать за двенадцать миллионов, то каждому по три — тебе, нам и детям на будущее. Справедливо же?
Справедливо. Слово повисло в воздухе, как тяжёлый запах старых духов, которые она всегда лила не жалея.
Я вспомнила, как в прошлом году, когда мама умерла, свекровь приезжала «помочь с похоронами». Помощь заключалась в том, что она три часа сидела на кухне и рассказывала соседкам, какая я плохая дочь — не приезжала чаще, не лечила маму дорогущими лекарствами, не перевезла её к себе. А потом, когда я рыдала в ванной, тихо спрашивала у Саши: «А квартира-то кому достанется?»
Тогда я не придала значения. Подумала — человек в возрасте, переживает, что мы с детьми в съёмной живём.
Оказывается, всё было не просто так.
— Я ещё не продала квартиру, — сказала я, стараясь выиграть время.
— Ну и правильно, — оживилась Людмила Петровна. — Без меня не продавай. Я уже нашла риелтора, знакомая посоветовала, честный мужик, без обмана. Комиссию маленькую берёт. Завтра заедем, посмотрим документы, оценку сделаем.
— Завтра я не могу, — быстро ответила я.
— Тогда в пятницу. Я Сашу предупрежу, он с работы отпросится.
— Подождите, — я почувствовала, как голос начинает дрожать. — Я вообще не собиралась продавать. Пока. Может, никогда. Это последнее, что осталось от родителей. Там каждая вещь… каждая фотография…
— Ой, Леночка, не начинай, — перебила она с лёгким раздражением. — Фотографии можно и в альбом сложить. А деньги — они живые. Детям на образование, на машину Саше, мне на операцию — колени совсем плохи стали. Я же не просто так прошу. Это справедливо.
Справедливо. Опять это слово.
