Я почувствовала, как внутри всё переворачивается. Значит, ещё тогда. Ещё тогда она всё просчитывала.
На следующий день Людмила Петровна приехала сама. Без звонка. С коробкой пирожных и лицом страдающей матери.
— Леночка, — начала она с порога, не разуваясь, — давай по-хорошему. Я же не враг вам. Вот, пирожные детям привезла. Сашенька, иди сюда.
Саша вышел из комнаты, растерянный.
— Мам, мы же договорились по телефону…
— По телефону много чего говорят, — она отмахнулась и прошла на кухню, как к себе домой. — Садитесь. Разговор серьёзный.
Мы сели. Она поставила коробку на стол, открыла — пахнуло ванилью и чем-то приторно-сладким.
— Я всю ночь не спала, — начала она, глядя мне прямо в глаза. — Думала. И поняла: ты меня не уважаешь. Считаешь, что я тебе чужая. Но я тебе не чужая, Леночка. Я тебе мать вторая. И я знаю, что твоя мама, царствие ей небесное, хотела бы, чтобы ты с нами делилась. Она же добрая была.
Я сжала кулаки под столом.
— Не надо говорить за мою маму.
— А кто будет говорить? — она подняла брови. — Ты? Ты её в последние годы почти не навещала. А я на похоронах была, цветы несла, соседям помогала…
— Вы на похоронах у соседок чай пили и цену квартиры выясняли, — сказала я тихо.
Саша вздрогнул. Людмила Петровна на секунду потеряла дар речи.
— Это кто тебе такое наплёл? — наконец выдавила она.
— Никто не плёл. Я слышала.
Она повернулась к сыну.
— Сашенька, ты слышишь, что она говорит твоей матери?
Саша открыл рот, закрыл, снова открыл.
— Мам, хватит. Правда хватит.
— Ага, значит, теперь и ты против меня, — она встала, театрально прижала руку к груди. — Ладно. Я уйду. Но запомните: кровь невода. И совесть у вас когда-нибудь проснётся.
Она вышла, хлопнув дверью так, что штукатурка посыпалась.
Мы с Сашей сидели молча. Долго.
— Лен, — наконец сказал он, — я завтра к ней поеду. Разберусь.
— Разберись, — кивнула я. — Только теперь я тоже буду разбираться.
Вечером я поехала в родительскую квартиру. Давно не была — боялась. Открыла дверь, и пахнуло пылью и старым деревом. Всё на месте: мамины фикусы на подоконнике, папин письменный стол, мои детские рисунки на стене.
Я прошла в спальню, открыла шкаф — там висело мамино последнее платье, то самое, синее, в котором она любила встречать гостей. На полке лежала папка с документами. Я взяла её, просто так, чтобы руки чем-то занять.
Внутри — не только свидетельство о собственности и завещание. Ещё один конверт. Толстый. С надписью маминым почерком: «Лене. Открыть, когда будет совсем тяжело».
Я села на пол и открыла.
Там были деньги. Пачками. Старые, ещё дореформенные, и новые. И письмо.
«Доченька моя родная.
Если ты это читаешь, значит, меня уже нет. Эти деньги мы с папой копили всю жизнь. На чёрный день. На твой чёрный день. Здесь три миллиона рублей. Не новые, но настоящие. Мы их под матрасом хранили, в банке не доверяли.
Не отдавай их никому. Ни мужу, ни его родным. Это твои. Только твои. Ты у нас одна.
