Я положила трубку, когда она ещё что-то говорила про «семейный совет» и «чтобы без обид». Руки дрожали. В голове крутилась одна мысль: она уже всё решила. За меня. За нас. Как будто моя жизнь — это продолжение её жизни, а мои родители были просто временным хранилищем денег, которые по праву принадлежат ей.
Саша пришёл поздно, как всегда, в последние месяцы — проект горит, дедлайны, начальник-идиот. Я встретила его на кухне, поставила ужин, налила чай. Он ел молча, уставший, с тёмными кругами под глазами.
— Саша, — начала я осторожно, — твоя мама звонила.
Он поднял голову, жуя.
— Ну и что? Опять про дачу?
— Нет. Про квартиру моих родителей.
Он замер с вилкой в руке.
— Говорит, что ждёт свою долю. Что вы столько лет нам помогали, и теперь это справедливо поделить деньги от продажи.
Саша отложил вилку. Посмотрел на меня долгим взглядом.
— Лен, ты же знаешь маму. Она… эмоциональная. Просто хочет помочь.
— Помочь? — я почувствовала, как голос повышается. — Она уже риелтора нашла. И оценку хочет сделать. Без меня.
Он вздохнул, потёр виски.
— Я поговорю с ней. Объясню, что это твоя квартира, твоё решение.
— А ты уверен, что она поймёт? — спросила я тихо.
Саша молчал. Долго. Потом встал, подошёл, обнял меня сзади.
— Конечно поймёт. Мы же семья.
Семья. Ещё одно слово, которое в последнее время звучало как приговор.
Ночью я не спала. Лежала и смотрела в потолок, вспоминая, как мама в последние дни держала меня за руку и шептала: «Леночка, квартира твоя. Только твоя. Не отдавай никому. Это всё, что я могу тебе оставить».
Я тогда кивала, плакала, думала — конечно, мамочка, никому. Это наш дом. Там я родилась, там мы с тобой пили чай на балконе, там папа чинил мой первый велосипед.
А теперь этот дом хотят превратить в три миллиона на банковском счёте свекрови.
На следующий день Людмила Петровна позвонила снова. Рано утром, когда Саша ещё спал.
— Леночка, доброе утро! — голос бодрый, будто она уже три часа на ногах. — Я тут посчитала. Если быстро продать, до Нового года управимся. Я уже и объявление набросала. Хочешь, зачитаю?
— Не надо, — ответила я, чувствуя, как внутри всё холодеет.
— Ну как хочешь. Я просто за вас переживаю. Вы же в съёмной ютитесь, тесно, холодно. А тут такие деньги… Саша вчера поздно пришёл, я ему звонила, он сказал, что вы поговорили. Значит, всё решено?
Я сжала телефон так, что костяшки побелели.
— Ничего не решено, Людмила Петровна.
— Ой, Леночка, не упрямься, — она засмеялась, но смех был нервный. — Я же вижу, как вы мучаетесь. Саша вчера весь на нервах был. Говорит, ты не хочешь даже обсуждать. А что тут обсуждать? Деньги всем нужны.
— Это не ваши деньги, — сказала я тихо, но твёрдо.
Повисла тишина. Долгая.
— Что ты сказала? — голос свекрови стал ледяным.
— Я сказала, что это не ваши деньги. И не ваши решения.
— Ах вот оно что, — протянула она. — Значит, так? Мы для вас никто? После всего, что мы сделали?
— Вы сделали для своего сына. А не для меня. И уж точно не для того, чтобы потом требовать долю с наследства моих родителей.
