— Интересовались, — кивнула я. — И на похоронах у соседок спрашивали, сколько стоит квартира. И фотографию мамы в больнице хранили — на случай, если я заупрямлюсь. И деньги на «лечение» придумали. Всё просчитали.
Она молчала. Впервые за всё время, что я её знала, Людмила Петровна молчала.
— Мам, почему? — голос у него дрогнул. — Почему ты так с нами?
Она подняла глаза — в них стояли слёзы. Настоящие или нет, я уже не разбирала.
— Потому что боюсь, Сашенька, — прошептала она. — Боюсь одна остаться. Боюсь, что без денег меня никто не нуждается. Я всю жизнь копила, отказывала себе, а потом пенсия — тринадцать тысяч. А вы… у вас дети, работа, будущее. Я думала… если помогу вам деньгами, вы меня не бросите.
Саша сел рядом с ней, взял за руку.
— Мам, мы и так тебя не бросим. Но нельзя же так. Нельзя чужое забирать, чтобы купить любовь.
Она заплакала. Тихо, по-стариковски, вытирая слёзы краем платка.
Я смотрела на неё и вдруг почувствовала… жалость. Не прощение — пока нет. Но жалость. К одинокой женщине, которая всю жизнь боялась остаться без копейки и без сына.
— Людмила Петровна, — сказала я мягко, — квартиру я продавать не буду. Никогда. Это мой дом. Мой и моих детей. Но деньги, которые мама оставила «на чёрный день», — я положила перед ней пачку, — возьмите. Здесь три миллиона. Не новые, но хватит на хорошую однушку в нашем районе. И ещё на жизнь останется.
Она посмотрела на деньги, потом на меня — недоверчиво.
— Ты… отдаёшь? Просто так?
— Не просто так, — ответила я. — Чтобы вы больше никогда не приходили с требованием «доли». Чтобы закрыть этот вопрос навсегда. И чтобы вы поняли: помощь — это когда просят. А не когда отбирают.
Она взяла деньги дрожащими руками. Долго молчала.
— Прости меня, Леночка, — наконец сказала. — Я… я не думала, что так получится. Думала, семье всё общее…
— У каждой семьи свои границы, — ответила я. — И свои тайны. Теперь вы знаете мою.
Она встала, взяла чемодан.
— Я поеду. Квартиру сниму обратно… или куплю. Не знаю. Спасибо. И… прости.
Саша проводил её до двери. Обнял. Долго. Как в детстве.
Когда дверь закрылась, он вернулся ко мне. Обнял уже меня.
— Лен, ты… ты невероятная, — прошептал он в волосы. — Я бы никогда не решился.
— А я решила, — ответила я. — Потому что это мой дом. Мои родители. Моя жизнь.
Людмила Петровна купила квартиру в соседнем подъезде — маленькую, но свою. Приходит по воскресеньям — с пирогами, без советов. Стучит перед тем, как войти. Зовёт меня «Леночка» уже без привычного давления в голосе.
Саша стал чаще бывать дома. Разговаривает со мной по-другому — как с равной. Иногда берёт ключи от родительской квартиры и едет туда один — просто посидеть, подумать.
А я наконец-то начала ремонт. Медленно, с любовью. Повешу новые шторы, поставлю детскую для внуков, которых, может, когда-нибудь приведут наши дети. Оставлю мамин сервант и папин стол.
Потому что это мой дом.
И теперь никто никогда не заставит меня чувствовать себя в нём гостьей.
