Кирилл посмотрел на экран телефона. Потом на закрытую дверь, за которой только что ушла его жена.
— Мам, — сказал он тихо. — Хватит.
— Что значит хватит? — голос в трубке растерялся.
— Я сказал — хватит, — повторил он громче. — Больше ни копейки. Всё.
Он сбросил вызов. Выключил телефон.
И впервые за долгие годы почувствовал, как внутри что-то рушится — и одновременно начинает строиться заново.
А в это время Елена сидела в такси, глядя в окно на проносящиеся мимо огни вечернего города. В сумке лежали самые необходимые вещи и папка с документами — та самая, где были все выписки по их общему счёту.
Она ещё не знала, что будет делать дальше. Вернётся ли. Простит ли.
Но одно она знала точно — больше никогда не позволит никому, даже любимому человеку, решать за неё, что важно, а что можно отдать.
Даже если этот «кто-то» — вся его семья.
Такси остановилось у дома Насти. Елена достала телефон, чтобы написать подруге: «Я на месте».
Но, прежде чем нажать «отправить», пришло сообщение — от Кирилла.
«Я всё исправлю. Обещаю. Только не уходи насовсем».
Елена посмотрела на экран долго-долго. Потом просто выключила телефон.
Потому что сейчас ей нужно было научиться жить без обещаний.
— Лена, открой, пожалуйста. Я знаю, что ты дома.
Голос Кирилла за дверью звучал глухо, будто он говорил через вату. Елена сидела на диване у Насти, обхватив колени руками, и смотрела на дверь так, словно та могла сама решить, впускать его или нет. Прошло четыре дня. Четыре дня тишины, прерываемой только короткими сообщениями: «Как дела?», «Прости», «Поговорим?».
Настя вышла из кухни с двумя кружками чая и поставила одну перед подругой.
— Если не хочешь — не открывай, — тихо сказала она. — Я могу выйти и сказать, что тебя нет.
Елена покачала головой.
— Нет. Надо поговорить. Иначе мы так и будем бегать друг от друга по кругу.
Она встала, разгладила свитер, который был уже третий день на ней, и подошла к двери. Пальцы немного дрожали, когда поворачивала замок.
Кирилл стоял на пороге — небритый, с тёмными кругами под глазами. В руках держал папку — ту самую, коричневую, которую они вместе заводили, когда открывали накопительный счёт.
— Можно войти? — спросил он тихо.
Он прошёл в квартиру, поздоровался с Настей неловким кивком и остановился посреди гостиной, не зная, куда деть руки.
— Я принёс документы, — сказал он и положил папку на журнальный столик. — Всё, что осталось. И… новые.
Елена посмотрела на папку, но не тронула.
Кирилл открыл её. На верхнем листе лежал договор дарения — её имя, его подпись, дата — вчерашняя.
— Я переписал на тебя нашу квартиру, — сказал он, не поднимая глаз. — Полностью. И машину. И всё, что есть на моих личных счетах. Это примерно три миллиона четыреста тысяч. Не те, что мы потеряли, но… всё, что я смог собрать сейчас.
Елена почувствовала, как воздух застревает в горле.
— Я понял, — он наконец посмотрел на неё. — Понял, что, если хочу, чтобы ты хоть когда-нибудь мне поверила снова, слова уже не помогут. Только дела.
