— Какие два миллиона, Лен? — Кирилл замер на пороге кухни, всё ещё держа в руках пакет с продуктами. Его голос прозвучал глухо, будто он вдруг забыл, как дышать.
Елена стояла у окна, прижимая к груди телефон. На экране всё ещё светилась страница интернет-банка — красная строка с остатком, от которой у неё до сих пор кружилась голова. Она медленно повернулась к мужу. Глаза её были широко раскрыты, но в них не было ни злости, ни слёз — только растерянность, почти детская.
— Те, что мы откладывали на дом, Кир. Те, что лежали на нашем общем накопительном счету. Я хотела сегодня перевести часть на ипотечный взнос — помнишь, мы договорились, что в декабре подаём заявку? А там… там осталось чуть больше ста тысяч.
Кирилл поставил пакет на стол, не глядя, что из него выкатилось яблоко и покатилось по полу. Он провёл ладонью по лицу — знакомый жест, когда пытался выиграть время. Елена знала этот жест с университета: тогда он так же тянул паузы перед трудными сессиями.
— Лен, я… я могу всё объяснить, — начал он и осёкся. Потому что объяснить было нечего — или слишком много.
Она подошла ближе. Запах его одеколона — тот самый, который она дарила ему каждый Новый год — сейчас казался чужим.
— Говори, — тихо попросила она. — Просто говори правду. Я не буду кричать. Пока.
Кирилл опустился на табуретку, будто ноги перестали держать. Руки его лежали на коленях ладонями вверх — беззащитно, как у мальчишки, которого застукали за мелким воровством.
— Это мама, — выдохнул он наконец. — И Серёжа. Они… у них проблемы. Большие.
Елена почувствовала, как внутри всё холодеет. Она знала эту интонацию. Знала, что сейчас последует история, от которой ей захочется закрыть уши и убежать.
— Какие проблемы, Кирилл? — спросила она, хотя уже понимала, что ответ ей не понравится.
Он поднял глаза — в них было столько вины, что Елене стало больно смотреть.
— У Серёжи бизнес прогорел. Долги перед поставщиками, перед банком… Его чуть не посадили. Мама заложила свою квартиру, чтобы его вытащить, но этого не хватило. Они пришли ко мне три месяца назад. Плакали. Мама сказала… сказала, что если я не помогу, Серёжа сядет, а она останется на улице.
Елена медленно опустилась на стул напротив. В голове крутилась одна мысль: три месяца. Три месяца он врал ей каждый день.
— И ты отдал им всё? — голос её был ровным, почти спокойным. — Всё, что мы копили семь лет? Без единого слова мне?
— Не всё, — Кирилл покачал головой. — Сначала я дал пятьсот тысяч. Потом ещё триста. Потом… потом мама сказала, что если не отдать ещё миллион двести, то квартиру заберут, и Серёжа всё равно сядет. Я… я не знал, что делать, Лен. Это же моя семья.
— А я кто? — тихо спросила Елена. — Я кто для тебя, Кирилл?
Он открыл рот и закрыл. Сказать было нечего.
