— Оля права, мама, — сказал он, и в голосе прозвучала нотка решимости, которой раньше не было. — Я не думал об этом так. Думал, что это нормально — ты просишь, мы даем. Но вчера она показала цифры. Это слишком. Мы с ней хотим жить своей жизнью: ребенка планируем, квартиру свою ищем. А так… так мы вечно в долгах.
Тамара Ивановна опустилась на стул, ее плечи поникли, и впервые за все время Ольга увидела в ней не грозную тень, а просто женщину — уставшую, одинокую, с морщинками вокруг глаз, которые выдавали годы забот. Сумка лежала у ног, лекарства рассыпаны, и эта картина вдруг вызвала в Ольге не злость, а жалость — смешанную с облегчением.
— Ребенка? — прошептала свекровь, глядя на сына. — Ты… вы серьезно?
Сергей кивнул, садясь рядом с ней и беря за руку.
— Да, мама. Мы давно об этом говорим. Но без финансовой подушки — никуда. И я… я решил. С этого месяца я сам буду переводить тебе. Не Оля. Я сын, моя обязанность. А она — моя жена, не банкомат.
Слова повисли в воздухе, и Ольга почувствовала, как ком в горле тает. Он выбрал — не ее против матери, а равновесие. Не идеальное, но честное. Тамара Ивановна подняла взгляд, и в нем мелькнуло что-то новое — не гнев, а растерянность, как у человека, который привык к одной дороге и вдруг обнаружил развилку.
— Сам? — переспросила она. — А откуда? Ты же на своей работе еле концы с концами сводишь.
— Придумаем, — улыбнулся Сергей, и в этой улыбке была та самая теплота, от которой Ольга влюбилась в него три года назад. — Подработку возьму, сэкономим где-то. Но это будет от меня. Честно.
Ольга подошла ближе, опустилась на корточки перед свекровью и встретила ее взгляд.
— Тамара Ивановна, — сказала она мягко, — давайте попробуем по-новому. Я буду помогать, но не каждый месяц и не столько. А вы… расскажите нам о себе. О том, как растили Серёжу. Может, вместе поужинаем? Без счетов и упреков.
Свекровь молчала долго, ее пальцы теребили край платка, а глаза блуждали по комнате — по фотографиям на стене, по стопке книг на полке, по лицу невестки, которое вдруг показалось не враждебным, а просто усталым. Наконец она кивнула, и этот кивок был как первый луч солнца после долгой зимы.
— Ладно, — произнесла она тихо. — Может, и правда… пора. Я не хотела вас мучить. Просто… страшно одной. А так — думала, семья, все вместе.
Они просидели так до вечера: сначала в неловком молчании, потом в разговоре — осторожном, как первый шаг по тонкому льду. Сергей заварил чай, Ольга достала печенье, которое купила накануне, а Тамара Ивановна, к удивлению, всех, начала рассказывать истории из прошлого: о том, как шила сыну первые штаны из старой юбки, как ходила на три работы, чтобы оплатить институт. Смех пришел неожиданно — когда Сергей вспомнил, как в детстве прятал ее туфли, чтобы она не ушла на свидание. Ольга слушала, и в груди теплело: это была не победа, а примирение, хрупкое, но настоящее.
