— Что? — Ольга замерла, уставившись на Сергея, голос ее дрогнул, но она постаралась сохранить спокойствие, хотя внутри все сжалось в тугой комок. Кухня, такая привычная и уютная с утра, вдруг показалась тесной клеткой, где воздух стал густым от невысказанных слов.
Сергей стоял у окна, скрестив руки на груди, и смотрел на нее с той самой смесью упрека и обиды, которую она уже научилась узнавать за годы их брака. За окном Москва просыпалась под серым ноябрьским небом: машины сигналили в пробке, прохожие спешили к метро, а в их маленькой квартире на окраине все оставалось по-старому — или, точнее, по непривычно тяжелому.
— Ты слышала, Оля, — продолжил он, не отводя взгляда. — Мама звонила вчера вечером, когда ты уже спала. Она ждет свой перевод, а от тебя — ни звука. Ты же знаешь, как она на меня надеется. Пенсия у нее копейки, а цены растут с каждым днем. Как она без нас?
Ольга медленно поставила кружку на стол, чувствуя, как тепло от чая уходит из ладоней. Это был не первый такой разговор, но каждый раз он ранил по-новому, словно нож, который вонзается все глубже. Три года назад, когда они с Сергеем поженились, все казалось простым: молодая семья, общие планы, мечты о ребенке и собственной квартире. А потом появилась свекровь — Тамара Ивановна, женщина с острым языком и еще более острым чувством справедливости, по ее собственным меркам. Сначала это были мелкие просьбы: «Доченька, купи мне лекарства, а то в аптеке очередь», потом — «Переведи на коммуналку, у меня не хватает», и вот теперь — «Зарплата наполовину моя, потому что вы в моей квартире живете». Они действительно снимали жилье у нее, но платили арендную плату, как все, — или, по крайней мере, так думала Ольга.
— Серёжа, — начала она тихо, стараясь выбрать слова помягче, — мы же договаривались. Я даю маме, сколько могу, но не всю зарплату. У нас свои расходы: еда, твоя машина, которая вечно в ремонте, ипотека, которую мы только-только начали гасить. Я работаю бухгалтером, а не нефтяным магнатом. Откуда брать больше?
Сергей вздохнул, отходя от окна и садясь напротив нее за стол. Его лицо смягчилось — он всегда так делал, когда видел, что она вот-вот расплачется. Но в глазах все равно таилась тень упрека, как напоминание о том, что в их семье «мама» — это святое.
— Оля, ты не понимаешь. Мама всю жизнь нас тянула: меня вырастила одна, после смерти отца, квартиру купила на свои сбережения. А теперь, когда ей за шестьдесят, мы должны ее бросить? Ты же не хочешь, чтобы я перед ней виноватым чувствовал себя? Она плакала вчера, представляешь? Говорит: «Сынок, твоя жена меня на помойку выкинула».
Слова ударили, как пощечина. Ольга почувствовала, как щеки горят, а в горле встает ком. Она любила Сергея — за его доброту, за то, как он мог рассмешить ее в любой момент, за то, как обнимал по вечерам, шепча, что все будет хорошо. Но эта «доброта» иногда граничила с слепотой, и сегодня она видела это особенно ясно.
