— Ну, конечно, — Тамара Ивановна шагнула ближе, ее глаза, обычно прищуренные в насмешливой улыбке, теперь горели настоящим пламенем. — Вот она, твоя жена, Серёжа. Стоит, как ни в чем не, бывало, а меня, родную мать, на пороге держит. Я же сказала: каждый месяц — святое. А она? Она решила, что выше всех?
Сергей замер посреди гостиной, его руки повисли вдоль тела, словно он не знал, куда их деть. Квартира — их временный приют, с потрепанным ковром на полу и стопкой нераспечатанных счетов на столе — вдруг наполнилась тяжелым дыханием троих людей, чьи жизни переплелись в узел, который вот-вот затянется. Ольга отступила на шаг, упершись спиной в стену, но не отвела взгляда. В этот миг она почувствовала не страх, а странную ясность: все, что копилось месяцами, вырвалось наружу, и теперь оставалось только смотреть, как оно разовьется.
— Мама, — Сергей наконец обрел голос, но он звучал хрипло, как после долгого бега. — Зачем ты приехала? Я же говорил, мы поговорим по телефону. Оля ничего плохого не сделала.
— Ничего плохого? — Тамара Ивановна повернулась к сыну, ее сумка с грохотом упала на пол, вывалив пачку бумаг и пачку лекарств. — А кто, по-твоему, меня кормит? Кто счета платит? Я всю жизнь вкалывала, чтобы тебе квартиру оставить, а теперь твоя… — она запнулась, бросив взгляд на Ольгу, — твоя супруга решила, что моя пенсия — ее карманные деньги. Двадцать тысяч в месяц! Это же копейки для нее, с ее-то работой!
Ольга почувствовала, как кровь приливает к лицу. Копейки. Слово эхом отдалось в голове, напомнив о бессонных ночах над таблицами, о премиях, которые уходили на «семейные нужды», о планах на ребенка, которые так и оставались на бумаге. Она открыла рот, чтобы ответить, но Сергей опередил ее, шагнув между ними.
— Мама, хватит. Мы с Олей все посчитали. За год — двести тысяч. Это не копейки, это наша жизнь. Мы не против помогать, но не так. Не половину всего.
Тамара Ивановна замерла, ее губы дрогнули, как будто она собиралась заплакать, но вместо слез из глаз брызнул гнев.
— Посчитали? — переспросила она, и в голосе скользнула горечь. — А мою жизнь посчитали? Я сына растила одна, без отца, без помощи. Квартиру купила на последние, чтобы у тебя крыша над головой была. А теперь? Теперь я — обуза? Твоя жена меня обузой назвала?
— Я такого не говорила, — тихо, но твердо вставила Ольга, чувствуя, как голос набирает силу. — Тамара Ивановна, я уважаю вас. Правда. Вы многое сделали для Серёжи. Но это не значит, что я должна отдавать все, что зарабатываю. Мы семья — вы, я, он. Семья, где все помогают друг другу, а не где один тянет всех на себе.
Сергей повернулся к ней, и в его глазах мелькнуло удивление — словно он увидел жену впервые. Он всегда знал ее мягкой, уступчивой, той, что мирится ради покоя. Но сейчас она стояла прямо, с поднятой головой, и слова ее падали в тишину, как камни в воду, создавая круги, которые расходились все шире.
