Я посмотрела на неё спокойно. — Галина Петровна, вы просили четыре с половиной миллиона. Мы даём их не в подарок и не в долг под честное слово. Мы вкладываем свои деньги в недвижимость. По закону это и есть соинвестирование. Двадцать три процента — ровно столько, сколько мы платим.
Юрист, молодой парень в строгом костюме, кивнул, подтверждая каждое моё слово. Он уже всё просчитал: стоимость дома, земельного участка, подключения коммуникаций, налог на сделку. Всё сходилось до копейки.
Сергей сидел рядом со мной и молчал. Он уже знал, что спорить бесполезно — мы с ним это обсудили ночью, долго и честно. Он согласился. С тяжёлым сердцем, но согласился.
— Можно же как-то по-другому оформить, — Галина Петровна посмотрела на сына почти умоляюще. — Ну, Сереж, скажи ты. Мы же семья.
— Мам, — тихо ответил он, — именно, потому что семья, всё должно быть по-честному. Чтобы потом никто никому ничего не припоминал.
Пётр Иванович, до того молчавший, вдруг кашлянул и положил руку жене на плечо.
— Галя, хватит. Девочка права. Мы сами пришли с протянутой рукой. Теперь нечего торговаться.
Галина Петровна резко повернулась к мужу.
— Ты что, тоже против меня?
— Я за правду, — спокойно сказал он. — Мы всю жизнь учили сына быть честным. Вот пусть и будет.
В кабинете повисла тишина. Я видела, как свекровь борется сама с собой: гордость, страх потерять лицо, обида, что её поставили в угол. Всё это было написано на её лице крупными буквами.
— Есть ещё вариант, — я открыла папку и положила перед ней новый лист. — Мы отказываемся от доли совсем. Но тогда вы берёте недостающие деньги в банке под залог своей квартиры. Как и планировали изначально. Мы просто не участвуем.
Она посмотрела на бумагу, потом на меня.
— То есть вы сейчас… от всего отказываетесь?
— Да, — я пожала плечами. — Вы сами сказали: «не нужны нам такие подачки». Мы услышали.
Галина Петровна побледнела. Потому что поняла: другого выхода нет. Либо она подписывает долю нам, либо остаётся без дома вообще — банк под их возраст и доходы больше восьми миллионов уже не даст.
Она долго смотрела в окно. Потом медленно взяла ручку.
— Пусть будет доля, — сказала тихо. — Двадцать три процента. Как ты посчитала.
И подписала. Без театральных вздохов. Без упрёков. Просто поставила подпись и отодвинула договор.
Через два месяца дом был куплен. Ключи лежали у нас на столе — два комплекта. Один Галина Петровна забрала сразу, второй я положила в сейф.
Они переехали весной. Я приезжала пару раз — помочь с вещами, показать, где что подключено. Дом оказался даже лучше, чем на фотографиях: светлый, с большими окнами, с маленьким садом, который уже начал зарастать сиренью.
Галина Петровна встречала меня без прежнего высокомерия. Даже чаем угощала. Молча, но угощала.
Однажды, когда мы с ней вдвоём выносили коробки на чердак, она вдруг сказала:
— Знаешь, Ань… я ведь думала, ты меня ненавидишь.
Я остановилась на лестнице.
— Я вас не ненавидела. Я просто не хотела быть кошельком на ножках.
— Понимаю теперь. Поздно, но понимаю.
