— Что, простите? — переспросила я, случайно услышав обрывок фразы, сказанной свекровью моему мужу по телефону.
Галина Петровна стояла посреди нашей гостиной, в своём неизменном тёмно-синем платье с белым воротничком, которое она надевала на все праздники последние лет двадцать. Волосы уложены идеальной волной, на губах — привычная полуулыбка, но глаза… глаза были холодные, как декабрьский иней за окном.
— Ты всё правильно услышала, Леночка, — она произнесла моё имя так, будто оно само по себе было чем-то постыдным. — Я пригласила своих подруг из театра, людей культурных, с положением. А ты… ну, сама понимаешь.
Я понимала. О, как я понимала.
Понимала ещё с того дня, когда впервые переступила порог этой квартиры, тогда ещё съёмной, с Сашей под ручку, счастливая и влюблённая до дрожи. Тогда Галина Петровна посмотрела на меня сверху вниз и спросила: «А вы, Елена, из какой семьи?» — и в её тоне уже было всё: и приговор, и презрение, и уверенность, что я никогда не буду достойна её единственного сына.
С тех пор прошло семь лет. Семь лет я терпела, улыбалась, готовила, убирала, рожала, воспитывала, работала, снова готовила и снова улыбалась. Я научилась проглатывать колкие замечания, делать вид, что не слышу, когда она называет мои блюда «странными», а мой вкус в одежде — «провинциальным». Я научилась молчать, когда она при всех рассказывает, как «вот в наше время невестки знали своё место».
Но сегодня… сегодня она перешла черту.
— Галина Петровна, — я поставила кружку на стол, стараясь, чтобы руки не дрожали, — это наш дом. Мой и Саши. И Новый год мы будем встречать так, как решим мы. Вместе. Вся семья.
Она фыркнула — коротко, презрительно, будто я сказала что-то смешное.
— Семья? — переспросила она, делая ударение на первом слоге. — Семья — это когда есть уважение к старшим. А ты… ты даже ёлку не умеешь нормально наряжать. Видела, что ты купила? Эти дешёвые китайские шары! Позор.
Я посмотрела на нашу ёлку. Высокую, живую, пахнущую хвоей и детством. Мы с Сашей выбирали её вместе, смеялись, когда она не влезала в лифт. Миша, наш шестилетний сын, сам вешал звезду на макушку — чуть не упал со стула, а мы с Сашей подхватывали его и целовали в макушку. Это была наша ёлка. Наша.
— Галина Петровна, — я услышала свой голос со стороны — спокойный, ровный, будто чужой, — если вам не нравится наша ёлка, наши традиции, наш дом — дверь вон там. Вы можете встретить Новый год в своей квартире. Одна.
На секунду в комнате повисла тишина. Даже Миша, который до этого возился с игрушками в коридоре, замер.
Галина Петровна медленно повернулась ко мне всем корпусом. Её глаза сузились.
— Ты… ты мне указываешь? — тихо спросила она, и в этом «тихо» было столько яда, что я невольно сделала шаг назад. — В моём доме?
— Это не ваш дом, — ответила я, и голос всё-таки дрогнул. — Это наш. Мы купили его вместе с Сашей. На наши деньги. Ваша квартира в другом районе.
Она открыла рот, потом закрыла. Потом снова открыла.
