— Галина Петровна, — тихо сказала я, — я не держу зла. Правда. Но больше никогда — слышите, никогда — вы не будете решать, где моё место в моём доме. Если хотите быть с нами — будьте. Как гостья. Как бабушка. Но не как хозяйка. Хозяйка здесь я.
Она посмотрела на меня. Долго. Потом — на Сашу. Потом — на Мишу, который стоял в дверях в своём зайчике и смотрел на неё большими глазами.
— Простите меня, — вдруг сказала она. Тихо. Так тихо, что я едва услышала. — Простите… Леночка.
И заплакала. Прямо за столом, перед всеми, закрыв лицо руками.
Гости молчали. Кто-то неловко кашлянул. Кто-то вышел покурить.
А потом моя мама — моя мудрая, тихая мама — подошла, обняла Галину Петровну за плечи.
— Ну что вы, — мягко сказала она. — Всё наладится. Главное — вовремя понять.
И Новый год мы встретили все вместе. Уже без масок. Без притворства. С настоящими слезами и настоящими улыбками.
А потом, когда часы пробили двенадцать, Саша поднял бокал и сказал:
— За мою жену. За самую сильную, самую добрую и самую терпеливую женщину на свете.
И поцеловал меня. При всех.
И я поняла — всё действительно наладится.
Только вот что было дальше… об этом никто не ожидал. Даже я.
Прошёл год. Почти день в день.
Новый год мы снова встречали дома. Та же квартира, та же живая ёлка, только теперь на ней висели игрушки, которые мы с Мишей делали сами: звёздочки из солёного теста, расписанные золотой краской, и крошечные вязаные снеговики. Пахло мандаринами, хвоей и моим фирменным пирогом с яблоками и корицей — тем самым, который Галина Петровна когда-то называла «слишком простым».
Она приехала в шесть вечера. Без звонка, но и без чемодана привычных замечаний. В руках — огромная коробка конфет ручной работы и маленький свёрток, завязанный серебряной ленточкой.
— Это вам с Сашей, — сказала она, протягивая свёрток мне, а не сыну. Впервые за всё время. — Я сама вышивала. Салфетку на стол. Чтобы красиво было.
Я развернула. Белоснежное полотно, аккуратные гладь розы по краю. В углу — крошечные инициалы: Л и А. Елена и Александр. Моё имя стояло первым.
— Спасибо, Галина Петровна, — сказала я, и голос не дрогнул. Потому что дрогнуть уже не мог — за этот год мы научились разговаривать без дрожи.
Она кивнула, сняла пальто, повесила аккуратно — сама, не ожидая, что я брошусь помогать. Прошла на кухню, поставила чайник.
— Можно я салат дорежу? — спросила она, не поворачиваясь. — А то у меня рука уже набита, быстро получится.
— Конечно, — ответила я. И впервые не добавила «как хотите».
Мы стояли рядом у разделочной доски. Она резала огурцы тонкими, почти прозрачными кружочками. Я чистила яйца. Молчали. Но молчание было уже не тяжёлым — оно было… обычным. Как между людьми, которые знают друг друга давно и не обязаны каждую секунду что-то доказывать.
— Леночка, — вдруг сказала она тихо, не отрываясь от ножа, — я тогда… год назад… до сих пор стыдно вспомнить.
Я положила яйцо в миску.
