Они ушли на кухню. Дверь закрылась. Я осталась в коридоре с Мишей, который тянул меня за рукав:
— Мам, а почему все ругаются?
— Потому что взрослые иногда забывают, как быть добрыми, — ответила я и обняла его. Крепко-крепко.
Из кухни доносились голоса. Сначала громкие, потом тише. Потом совсем тихо. Потом — тишина.
Через двадцать минут Саша вышел. Один. Лицо бледное, губы сжаты.
— Лен, — сказал он, — прости. Правда, прости. Я… я не знал, что всё так далеко зашло.
— Ты знал, — тихо ответила я. — Просто делал вид, что не замечаешь.
— Я исправлю это. Обещаю.
— Как? — спросила я. — Что ты можешь сделать? Она твоя мать.
— Она моя мать, — согласился он. — Но ты моя жена. И я выбираю тебя.
Я посмотрела на него. Долго. И впервые за много лет поверила.
Весь день тридцатого декабря прошёл в странном напряжении. Галина Петровна ходила по квартире, как тень — молчаливая, с прямой спиной, но уже без привычных указаний. Я готовила, убирала, наряжала Мишу в костюм зайчика. Саша помогал — молча, но помогал.
Вечером, когда мы укладывали сына спать, он вдруг спросил:
— Лен, а можно я завтра всё исправлю? По-настоящему?
— Как? — снова спросила я.
Он улыбнулся. Грустно, но искренне.
31 декабря, в восемь вечера, наш дом был полон гостей. Подруги Галины Петровны из театра — все в вечерних платьях, с укладками и бриллиантами. Наши друзья. Соседи. Даже моя мама приехала из другого города — Саша сам её пригласил, тайком от всех.
Стол ломился. Ёлка сияла. Миша в костюме зайчика бегал между гостями, собирал комплименты.
Галина Петровна сидела во главе стола — как всегда, как королева. Улыбалась. Шутила. Разливала шампанское.
— Дорогие гости, — сказал он громко, — у меня есть небольшой сюрприз.
Все замолчали. Он достал телефон. Нажал на кнопку.
И в тишине нашей гостиной раздался голос Галины Петровны — тот самый, вчерашний:
— Жену свою на Новый год закрой в спальне, не хочу позориться перед гостями!
Сначала — тишина. Потом — шёпот. Потом — кто-то ахнул.
Я сидела, как окаменевшая. Саша поставил телефон на стол. Запись продолжалась — всё, слово в слово, всё, что она сказала мне позавчера.
Когда запись закончилась, в комнате было так тихо, что слышно было, как тикают часы.
Галина Петровна побледнела. Рука с бокалом дрожала.
— Александр… — начала она.
— Мама, — тихо сказал Саша, — я записал это, чтобы ты услышала себя со стороны. Чтобы все услышали. Чтобы больше никогда — слышишь, никогда — ты не позволила себе так говорить о моей жене. О матери моего сына. О женщине, которую я люблю.
Одна из подруг Галины Петровны — женщина с добрыми глазами и седыми висками — тихо встала.
— Галя, — сказала она, — мне стыдно за тебя.
Другая подруга молча отодвинула стул. Потом ещё одна.
Галина Петровна сидела, как статуя. Лицо белое, губы дрожат.
— Я… — начала она, — я не хотела…
— Хотели, — твёрдо сказал Саша. — Очень даже хотели. И теперь все знают.
Я встала. Медленно подошла к ней.
