— Я тоже много раз вспоминала, — честно ответила. — И знаете… я ведь тоже была не права. Молчать всё время — это тоже не выход. Надо было раньше сказать, что мне больно.
Она кивнула. Медленно. Потом отложила нож и повернулась ко мне.
— Я думала, что если буду строгой, требовательной — ты станешь лучше. Сильнее. Как я когда-то. А получилось… получилось, что я просто тебя обижала. Каждый день.
В её голосе не было привычного металла. Была просто усталость. И что-то ещё — похожее на раскаяние.
— Вы хотели как лучше, — сказала я. — Я теперь понимаю.
— Нет, — она покачала головой. — Хотела, чтобы было как мне удобно. А это не одно и то же.
Мы снова замолчали. Чайник щёлкнул, выключаясь. За окном падал снег — крупный, пушистый, новогодний.
— А помните, — вдруг улыбнулась она, — как Миша в прошлом году в костюме зайчика под стол залез и уснул прямо на моих туфлях?
— Помню, — улыбнулась я в ответ. — Вы тогда его на руки взяли и до спальни донесли. Он до сих пор вспоминает, как «бабуля тёплая».
Галина Петровна смущённо отвела взгляд.
— Я тогда подумала… если бы я сама когда-то позволила себе быть тёплой с твоей мамой… может, и не пришлось бы столько лет всё исправлять.
Я обняла её. Просто так. Без повода. Она сначала замерла — как всегда, когда её обнимают неожиданно, — а потом обняла в ответ. Осторожно, будто боялась сломать.
Саша зашёл на кухню, увидел нас, остановился в дверях. Улыбнулся — тихо, тепло.
— Ну что, женщины мои, — сказал он, — мир?
— Давно уже, — добавила Галина Петровна и впервые за всё время сама засмеялась. По-настоящему, без горечи.
В полночь мы стояли на балконе втроём — я, Саша и она. Миша уже спал, утомлённый беготнёй и сладким. Город гудел салютами, небо расцветало золотом и багрянцем.
— За что поднимем? — спросила я, держа бокал.
Саша посмотрел на мать. Она посмотрела на нас.
— За то, — сказала она, — что иногда нужно дойти до самого края… чтобы понять, как сильно ты любишь тех, кто рядом. И как страшно их потерять.
Мы чокнулись. Тихо. Без громких слов.
А потом она достала из кармана маленький конверт и протянула мне.
— Это тебе, Леночка. На день рождения. Задержалась немного, но… лучше поздно.
Внутри лежал ключ. Обычный квартирный ключ и адрес на бумажке.
— Это что? — не поняла я.
— Квартира рядом, — тихо объяснила она. — Двушка. Я купила. Чтобы быть ближе к внуку… и чтобы не мешать вам жить своей жизнью. Приезжайте в гости, когда захотите. А я… я теперь буду стучать. И спрашивать, можно ли.
Я посмотрела на неё. На эту женщину, которая когда-то казалась мне каменной. И поняла: она изменилась. Не сразу. Не полностью. Но изменилась.
— Спасибо, — сказала я. И обняла её снова. Уже без страха.
Саша обнял нас обеих. И мы стояли так — трое взрослых людей под новогодним небом, — пока салют не закончился и снег не засыпал балкон белым мягким покрывалом.
