— Что? — я замерла на пороге своей квартиры. Голос мамы в трубке звучал так, будто она не просила, а выносила приговор.
— Ты всё правильно услышала, Леночка, — вмешалась Катя, видимо, телефон был на громкой связи. — Папа умер, квартира осталась тебе одной. Но мы же семья! Ты же не собираешься жить в ней одна? Сдашь — и будешь делиться. Нам с мамой тоже деньги нужны.
Я поставила сумку на пол в прихожей. Руки почему-то дрожали. Папы не стало три месяца назад. Три месяца, в течение которых я почти каждую ночь просыпалась от того, что мне снилось, как он зовёт меня по имени. Три месяца тишины, в которой я пыталась понять, как жить дальше без его звонков по воскресеньям и без его «Ленок, ты там не замёрзла?».
И вот теперь этот звонок.
— Подождите, — я постаралась говорить спокойно, хотя внутри всё кипело. — Давайте по порядку. Папа оставил завещание. Нотариус всё прочитал. Квартира — моя.
— Завещание, завещание, — мама фыркнула так знакомо, что я буквально увидела, как она отмахивается рукой. — Он в последние годы совсем плох был, ты же знаешь. Давление, лекарства… Может, и не соображал уже, что подписывает.
— Мама, — я почувствовала, как голос становится твёрже, — папа был в ясном уме. Он сам пришёл к нотариусу. Сам всё подписал.
— Ну и что? — встряла Катя. — Мы всё равно имеем право на обязательную долю. Я читала в интернете.
Я закрыла глаза. Конечно, она читала в интернете. Катя всегда всё решала через интернет: и как лечить ребёнка, и как воспитывать мужа, и как теперь делить папино наследство.
— Катя, обязательная доля — это для несовершеннолетних или нетрудоспособных, — сказала я, стараясь не сорваться. — Ты работаешь. Мама получает пенсию. Папа всё предусмотрел.
— Ты теперь умная стала, да? — голос мамы стал ледяным. — Сидишь в своей Москве, в папиной квартире, а мы тут в области на одну пенсию выживаем.
Я посмотрела в окно. За стеклом шёл мелкий осенний дождь, и двор выглядел таким же серым, каким я себя чувствовала. Эта квартира — двухкомнатная, в старом кирпичном доме на окраине Южного Бутова — была папиным самым большим сокровищем. Он купил её ещё в девяностые, когда мы с Катей были маленькими, и всю жизнь гордился тем, что «у детей будет крыша над головой».
Я переехала сюда сразу после его смерти. Сняла свою съёмную квартиру, перевезла вещи. Потому что не могла иначе. Здесь всё было его: запах старых книг, потёртый диван, на котором он любил смотреть футбол, фотография на стене — мы с ним на море, мне двенадцать, я смеюсь, а он держит меня за плечи, будто боится, что волна унесёт.
— Мама, — я глубоко вдохнула, — я не собираюсь сдавать квартиру. Это мой дом теперь. Папин дом.
— Твой дом? — мама почти кричала. — А мы кто для тебя? Чужие?
— Вы — моя семья, — ответила я тихо. — Но это не значит, что я обязана содержать вас за счёт папиного наследства.
Повисла пауза. Потом Катя сказала уже спокойнее, с той интонацией «мы же по-хорошему»:
