— Ваша честь, — её голос дрожал, — он же мой муж был! Я сорок лет с ним прожила! Как он мог всё оставить чужой дочери?
Я вздрогнула от слова «чужой».
Судья посмотрела на неё внимательно.
— Согласно закону, гражданин вправе завещать своё имущество кому угодно. Даже если это вызывает недовольство родственников.
Потом слово дали мне.
Я встала. Ноги дрожали.
— Мой отец, — начала я, и голос всё-таки сорвался, — всю жизнь заботился обо всех. Помогал маме, помогал Кате, мне почти ничего не давал, чтобы «не избаловать». И в последние годы он понял, что если оставит квартиру всем поровну, то я останусь ни с чем. Потому что я никогда не просила. Он хотел, чтобы хоть раз в жизни у меня было что-то своё.
Я замолчала. В зале было тихо.
Судья отложила ручку.
— Суд удаляется на совещание.
Мы ждали в коридоре. Мама с Катей сидели в другом конце, не глядя в мою сторону.
Через двадцать минут нас позвали обратно.
— В удовлетворении исковых требований отказать полностью, — сказала судья. — Завещание признаётся действительным.
Мама закрыла лицо руками. Катя смотрела в пол.
Я вышла из зала и только на улице дала волю слезам.
Дома я открыла бутылку красного — ту, что папа приберегал «на особый случай». Выпила один бокал, потом второй.
— Лена, — её голос был глухой, — прости нас.
— Мы… мы не думали, что ты так серьёзно…
— Я серьёзно, мама, — ответила я. — Очень серьёзно.
— Мы больше не будем, — быстро сказала она. — Обещаю. Только… не отворачивайся совсем, ладно?
Я долго смотрела в окно. Дождь кончился, и в луже отражалось небо — чистое, почти весеннее.
— Я не отворачиваюсь, — сказала я наконец. — Но и ближе подпускать не буду. У каждого теперь своя жизнь.
Она заплакала в трубку. Я положила трубку.
На следующий день я поехала на кладбище. Стояла у папиной могилы, положила цветы.
— Я сделала, как ты просил, — сказала я тихо. — Теперь всё по-настоящему моё.
Ветер шевельнул ветки сосен. Мне показалось, что он ответил.
А через неделю пришло ещё одно письмо — уже от Кати.
«Лен, я всё поняла. Правда. Прости меня. Я просто… боялась. За детей, за будущее. Но теперь вижу, что вела себя ужасно. Если когда-нибудь сможешь — прости. И если захочешь — приезжай. Дверь открыта».
Я прочитала и положила письмо в ту же папку, где лежало папино.
Не знаю, поеду ли когда-нибудь. Может быть. А может, и нет.
Но впервые за долгое время я почувствовала, что дышу полной грудью.
Это был мой дом. Мой воздух. Моя жизнь.
И никто больше не имел права мне указывать, как в ней жить.
— Ты всё-таки продаёшь квартиру? — голос Кати в трубке звучал растерянно, почти испуганно.
Я стояла у окна, глядя, как во дворе рабочие грузят в машину старый папин диван. Тот самый, на котором он любил дремать по воскресеньям под телевизор.
— Не продаю, — ответила я спокойно. — Меняю. На такую же двухкомнатную, но в новом доме. Ближе к центру.
— Зачем? — Катя явно не понимала. — Ты же так хотела остаться в папиной…
— Хотела остаться с папой, — перебила я. — А не с обоями, которые он клеил в девяносто восьмом.
