Повисла пауза. Потом она тихо спросила:
— А можно… приехать посмотреть? До того, как ты переедешь окончательно?
Я задумалась на секунду.
— Приезжайте, — сказала. — В субботу.
В субботу они пришли вдвоём — мама и Катя. Без детей, без лишних слов. Мама несла пакет с пирожками, как в старые времена, когда мы ещё были семьёй, а не тремя женщинами, которые едва не разорвали друг друга из-за квадратных метров.
Они прошли. Медленно, будто боялись спугнуть что-то.
Мама остановилась посреди гостиной, посмотрела на пустые стены — я уже сняла все фотографии, сложила в коробку.
— Пусто как, — сказала она тихо.
— Скоро будет ещё пустея, — я показала на коробки. — Всё, что моё, забираю. Остальное — в благотворительность.
Катя подошла к окну, провела пальцем по подоконнику.
— Помнишь, как мы тут с тобой в «дочки-матери» играли? — спросила она. — Ты всегда была мамой, а я дочкой.
— Помню, — улыбнулась я.
Мама поставила пирожки на стол, села на единственный оставшийся стул.
— Лен, — начала она, и голос дрогнул, — мы с Катей долго говорили… после суда. И я… я поняла, что была не права. Не только в последние годы. Ещё раньше. Когда ты училась, когда замуж собиралась… Я всё время тебя учила, как жить. А надо было просто любить.
— Прости меня, доченька, — она подняла глаза, и я впервые за много лет увидела в них не упрямство, а настоящие слёзы. — Я не умею по-другому. Но я очень хочу научиться.
Катя подошла, встала рядом с мамой.
— И я прости, Лен. Я вела себя как последняя… ну, ты поняла. Думала только о себе. А ты ведь тоже его дочь. И он тебя любил не меньше, просто по-другому показывал.
Я смотрела на них и вдруг почувствовала, как внутри что-то оттаивает. Не сразу. Не полностью. Но оттаивает.
— Пирожки остынут, — сказала я.
Мы сели за стол. Пили чай из старых папиных кружек. Говорили о погоде, о Катиных детях, о том, что мама наконец-то записалась в бассейн. О квартире — ни слова.
Когда они собрались уходить, мама остановилась на пороге.
— Лен, а можно… можно иногда приезжать к тебе в новую? Просто в гости. Без всякого.
— Можно. Только звоните заранее.
Она улыбнулась — впервые за долгое время по-настоящему.
Я закрыла дверь, вернулась в пустую квартиру и вдруг заплакала. Не от боли. От облегчения.
Через месяц я переехала.
Новая квартира была светлая, с большими окнами и видом на парк. Я повесила папину фотографию — ту, где мы на море — над рабочим столом. Поставила его любимую кружку на полку. И впервые за долгое время почувствовала: он здесь. Не в стенах. А во мне.
Мама с Катей приезжали через две недели. Привезли цветы и торт. Мы пили чай на балконе, смотрели, как желтеют деревья.
— Красиво у тебя, Леночка, — сказала мама.
— Спасибо, — ответила я.
Катя достала телефон, показала фотографии детей.
— Старший уже в первый класс пошёл. Просил передать тёте Лене привет.
— Передавай и ему привет.
Когда они ушли, я долго стояла на балконе.
Вечер был тёплый, почти летний. Где-то внизу смеялись дети.
Я достала телефон, набрала маму.
