— Лен, ну не упрямься. Мы же не просим всё. Половина — тебе, половина — нам. Сдашь за шестьдесят тысяч, тридцать тебе, тридцать нам. Справедливо же.
Я вспомнила, как в последний год папа звонил мне почти каждый вечер. Говорил, что Катя опять просила денег «на детей», что мама жалуется на здоровье и тоже просит. Что он устал быть для всех банкоматом. Что хочет, чтобы хоть что-то осталось мне — той, которая никогда ничего не просила.
— Я подумаю, — сказала я, понимая, что это единственный способ закончить разговор сейчас.
— Думай-думай, — мама хмыкнула. — А мы пока к нотариусу сходим. Всё равно своё заберём.
Они положили трубку. Я осталась стоять в прихожей, глядя на свои руки. Ладони были холодные.
Вечером того же дня я сидела на папином диване с чашкой чая и смотрела на его фотографию. Он улыбался той самой улыбкой — немного виноватой, немного усталой. «Ленок, — говорил он мне в последние месяцы, — ты только не дай им себя в обиду. Я всё для тебя сделал».
Я тогда кивала, не понимая, о чём он. Думала, просто старость, переживает.
На следующий день я пошла к нотариусу. Просто так, чтобы ещё раз услышать.
— Елена Викторовна, — нотариус посмотрела на меня поверх очков, — завещание составлено абсолютно корректно. Ваш отец был в здравом уме и твёрдой памяти. Всё заверено. Оспорить его практически невозможно.
— А если они подадут в суд? — спросила я.
— Пусть подают, — она пожала плечами. — Суд будет на вашей стороне.
Я вышла от неё с ощущением, что держу в руках что-то очень хрупкое и очень важное.
Дома я открыла папин старый шкаф — тот самый, где он хранил документы. Достала толстую папку с надписью «Важное». Там было всё: свидетельство о собственности, старые квитанции, страховки. И ещё одна бумага, которую я раньше не видела.
На конверте — моё имя, папиным почерком.
Я открыла его дрожащими руками.
«Ленок, доченька моя. Если ты это читаешь, значит, меня уже нет. Я знаю, что после меня начнётся. Знаю твою маму и знаю Катю. Они будут давить, просить, требовать. Не дай им себя сломать. Эта квартира — всё, что я смог тебе оставить. Живи в ней. Дыши в ней. Не продавай и не сдавай, если не захочешь сама. Это твой дом теперь. И прости меня, что не смог дать больше. Люблю тебя. Очень. Папа».
Я плакала так, как не плакала даже на похоронах.
Через неделю мама с Катей приехали в Москву. Без предупреждения, как всегда.
Я открыла дверь — и увидела их в коридоре. Мама в своём старом пальто, которое носила ещё при папе. Катя — с новой сумкой, явно не по её зарплате воспитателя в детском саду.
— Ну что, подумала? — мама прошла мимо меня в гостиную, будто это всё ещё её дом.
— Подумала, — ответила я, закрывая дверь.
Катя сразу направилась на кухню, включила чайник. Как будто ничего не изменилось.
— Мы тут посчитали, — мама достала из сумки листок, исписанный её аккуратным почерком. — Если сдавать квартиру за семьдесят тысяч, то…
— Я не буду сдавать квартиру, — перебила я.
— Лена, — Катя повернулась от плиты, — ты что, серьёзно?
— Серьёзнее не бывает.
