Саша стоял в дверях гостиной, переводя взгляд с матери на жену. Валентина Петровна сидела на новом сером пледе, который сама же принесла, и тихо плакала в носовой платок. Коробка с «непрактичными» вещами Людмилы так и стояла посреди комнаты, как немой свидетель.
— Люд, ну ты же понимаешь… — начал Саша, но голос его дрогнул.
— Понимаю, — кивнула она. — Понимаю, что три года я терпела. Понимаю, что ты любишь свою маму. И я её уважаю. Но я больше не могу жить в квартире, где хозяйка — не я.
Валентина Петровна подняла заплаканные глаза.
— Я же только хотела помочь… — прошептала она. — Я же для вас…
— Для нас — это когда спрашивают, а не когда приходят с ключами и переставляют всё за нашей спиной, — ответила Людмила, и в голосе её не было злобы, только усталость. — Вы перешли все границы, Валентина Петровна. Все.
Саша шагнул к матери, присел рядом.
— Мам… — он взял её за руку. — Ты же видишь, что так нельзя. Мы взрослые люди. У нас своя семья. Своя жизнь.
— А я что, чужая теперь? — голос свекрови сорвался.
— Нет, — мягко сказал Саша. — Но ты гость. И гости не выбрасывают вещи хозяев.
Повисла тишина. Валентина Петровна посмотрела на коробку, потом на невестку. В её взгляде впервые за всё время мелькнуло что-то похожее на стыд.
— Я… я не думала, что ты так сильно обидишься, — тихо сказала она. — Просто мне казалось… я лучше знаю…
— Вы не лучше знаете, — Людмила покачала головой. — Вы знаете по-другому. А мы хотим по-своему.
— Мам, я вызову тебе такси. Поехали домой. Поговорим спокойно, когда все остынут.
Валентина Петровна поднялась медленно, будто постарела за эти минуты на десять лет. Она посмотрела на Людмилу, хотела что-то сказать, но лишь кивнула и пошла в коридор.
Когда дверь за ней закрылась, Саша вернулся в комнату и обнял жену. Она стояла неподвижно, всё ещё сжимая в руках свой старый плед с оленями.
— Прости меня, — прошептал он ей в волосы. — Я должен был раньше вмешаться.
Людмила молчала. Она просто прижалась к нему и впервые за долгое время позволила себе заплакать.
Казалось бы, всё закончилось. Валентина Петровна уехала, Саша обещал, что больше такого не повторится. Они вместе вернули всё на свои места: картины сняли, тюли свернули, коробку разобрали. Плед с оленями снова лежал на диване. Людмила даже улыбалась, когда Саша неловко пытался повесить обратно её фарфоровых слоников, боясь разбить.
Но через три дня телефон Людмилы зазвонил. Номер был мамин.
— Людочка, — голос Валентины Петровны звучал непривычно тихо, почти робко. — Можно я приеду? Поговорить хочу. Одна. Без Сашеньки.
Людмила замерла. Она хотела отказать. Хотела сказать «нет». Но что-то в голосе свекрови — дрожь, неуверенность — заставило её согласиться.
— Приезжайте, — сказала она. — В субботу. В одиннадцать.
В субботу утром Людмила нервничала так, будто шла на собеседование. Саша уехал к другу «на футбол», хотя оба знали, что никакого футбола не было — просто дал им возможность поговорить без него.
