Марина начала ремонт. Не тот варварский «евро», который хотел муж, а настоящую реставрацию. Она нашла мастеров, которые умели работать с лепниной, заказала циклёвку того самого паркета. Дом словно вздохнул с облегчением, избавившись от чужой, враждебной энергетики.
В один из вечеров, когда Марина выбирала новые шторы, в дверь позвонили. Она посмотрела в глазок — на площадке стоял Слава. С букетом вялых роз и виноватым видом. Видимо, жизнь у мамы оказалась не такой сладкой, или «бронь» в Новой Москве сгорела вместе с мечтами о легкой наживе.
— Марин, открой, нам надо поговорить, — донеслось из-за двери. — Я всё осознал. Я был неправ. Давай начнём сначала?
Марина прислонилась лбом к прохладной двери. Она представила, как сейчас откроет, как он войдёт, начнёт говорить правильные слова, потом снова начнёт двигать мебель, критиковать паркет, и рано или поздно — снова заговорит о продаже. Люди не меняются, особенно когда дело касается денег и квадратных метров.
— Уходи, Слава, — громко сказала она. — Здесь больше нет «нас». И иллюзий тоже нет.
— Марин, ну не дури! Я же люблю тебя!
— Ты любишь комфорт за чужой счёт. Прощай.
Она отошла от двери, включила музыку — старый джаз, который любил папа. Саксофон наполнил комнату, заглушая удары в дверь и приглушённые ругательства на лестничной клетке. Марина налила себе чаю в красивую фарфоровую чашку, села в любимое кресло у окна и посмотрела на улицу. Дождь закончился. Сквозь тучи пробивалось солнце, освещая мокрые крыши старой Москвы. Её Москвы. Её дома.
Впереди была целая жизнь. И теперь она точно знала: фундамент этой жизни она не позволит разрушить никому. Ни ради «евроремонта», ни ради призрачного семейного счастья, построенного на обмане. Паркет под ногами скрипнул — уютно, по-домашнему, словно подмигивая ей: «Мы справимся, девочка. Мы свои».
