— Денег сейчас нет, — отрезала Света. — Всё в обороте. И ремонт этот проклятый всё сожрал, и поездка. Я, может, тысяч пять-десять подкину потом, но сейчас — на мели. Ты же знаешь, у богатых свои расходы.
— То есть, наследство бабушкино ты «приумножила», квартиру третью купила, а на мать денег нет?
— Не начинай! — взвизгнула Света. — Вечно ты со своим наследством! Это было сто лет назад! В общем, так. Мать на тебе. Ты у нас «правильная», вот и неси свой крест. А я полетела, мне еще чемодан собирать.
И она ушла. Цокая каблуками по казенному линолеуму, ушла в свою красивую, успешную жизнь, оставив «неудачливой» сестре разгребать последствия.
Лена осталась одна в коридоре. Ей хотелось догнать сестру, вцепиться ей в волосы, закричать. Но она просто выдохнула, достала телефон и позвонила Диме.
— Дим, всё плохо. Света умыла руки. Мама на мне.
Дима помолчал пару секунд, потом сказал:
— Справимся. Мы с тобой, Ленка, двужильные. Забирай её к нам? Или как?
— Нет, к нам в однушку с лежачим — это ад. Буду ездить к ней. Поживу у неё пока.
Следующие три месяца стали для Лены адом. Она разрывалась между работой, домом и матерью. Мыла, кормила с ложечки, меняла памперсы, делала массаж. Дима помогал деньгами — все накопления на их будущую квартиру уходили на лекарства, врачей и массажистов.
Галина Ивановна медленно, но восстанавливалась. Сначала вернулась речь — невнятная, но понятная. Потом начала действовать рука. Она видела, кто находится рядом. Видела Лену, почерневшую от усталости, с кругами под глазами, которая таскала ее на себе в ванную. И видела отсутствие Светы.
Света приехала только через два месяца. Загорелая, отдохнувшая. Привезла пакет апельсинов и магнит с Мальдив. Посидела десять минут, поморщилась от запаха лекарств и упорхнула, сославшись на важную встречу.
Галина Ивановна тогда долго смотрела в потолок, а потом, когда Лена кормила её супом, вдруг заплакала. Слезы текли по морщинистым щекам, капали в тарелку.
— Мам, ты чего? Горячо? — испугалась Лена.
— Прости меня, — прошамкала мать с трудом. — Дура я старая. Слепая была.
Лена замерла с ложкой в руке.
— Надо. Я всё Светке… всё ей. Думала, она — опора. Красивая, сильная. А она… А ты, которую я шпыняла… ты здесь. Горшки за мной носишь. Квартиру свою проедаешь ради меня.
— Мам, прекрати. Мы семья.
— Нет, Лена. Семья — это ты. А я предательница. Я ведь знала, что бабушкину квартиру надо было пополам. Но Светка так просила, так плакала… А ты всегда была сильная, молчаливая. Я думала — ты вытерпишь.
Лена отложила тарелку. Она не чувствовала торжества. Только бесконечную усталость и легкую грусть.
— Ладно, мам. Было и было. Главное — поправляйся.
Через полгода Галина Ивановна уже могла ходить с ходунками. Лена наконец-то вернулась к мужу, наняв приходящую помощницу на мамину пенсию — мама сама настояла.
Однажды вечером Галина Ивановна позвонила Лене. Голос был твердым, почти как раньше, но без привычных командных ноток.
— Приезжайте с Димой завтра. К нотариусу поедем.
— Зачем? — удивилась Лена.
