— Жрите! — гаркнула она, забыв о манерах. — Смотрите, до чего мать довели!
Гости притихли. Аппетит как-то поубавился.
Марина сидела и спокойно пила вино, наблюдая за этим театром абсурда.
— Мясо, кстати, я мариновала по вашему рецепту, Галина Сергеевна, — заметила она светским тоном. — Надеюсь, вам понравится.
Ужин продолжался, но атмосфера была испорчена безнадежно. Гости ели молча, косясь на Марину, которая больше пальцем не пошевелила. Когда тетя Валя попросила чаю, Марина просто кивнула на чайник: «Кнопка сверху». Тете Вале пришлось вставать самой.
Дядя Миша попытался разрядить обстановку, растянув меха баяна:
— Виновата, — громко сказала Галина Сергеевна, сверля Марину взглядом. — В том, что сына плохо воспитала. Позволил бабе на шею сесть.
— Мама, хватит, — вдруг тихо сказал Паша.
Все обернулись к нему.
— Что хватит? — удивилась мать. — Ты её защищаешь? После того, как она нас всех грязью полила?
— Она никого не поливала, — Паша встал. Его немного шатало, но взгляд был впервые за долгое время осмысленным. — Она права, мам. Она двое суток на ногах. А вы… мы… приехали, сели и ножки свесили. «Подай, принеси». Она мне жена, а не прислуга.
— Час от часу не легче! — всплеснула руками тетя Валя. — Околдовала парня!
— Никто меня не колдовал, — Паша посмотрел на Марину. — Прости меня, Мариш. Я дурак.
Галина Сергеевна схватилась за сердце.
— Ой… ой, плохо мне… Валидол! Убили мать, довели до инфаркта!
Началась привычная суета: «Воды!», «Скорую!», «Врача!». Марина сидела неподвижно. Она знала эти спектакли. Свекровь «умирала» каждый раз, когда что-то шло не по её сценарию.
— Валидол в сумочке, — спокойно сказала Марина. — Скорую вызывать не надо, у неё давление в норме, просто истерика.
— Ты врач, что ли? — огрызнулся Петров.
— Нет, я просто знаю её десять лет.
Галина Сергеевна, видя, что невестка не реагирует, чудесным образом исцелилась, как только поняла, что зрители теряют интерес. Она резко выпрямилась, оттолкнула стакан с водой.
— Ноги моей здесь больше не будет! — объявила она. — Собирайтесь! Мы уезжаем! Паша, если ты сейчас не поедешь с нами, можешь забыть, что у тебя есть мать!
Это был ультиматум. Коронный номер. Раньше он всегда срабатывал.
Паша посмотрел на мать. Потом на Марину, которая сидела прямая, красивая и чужая. Потом обвел взглядом разгромленную квартиру, гору грязной посуды, пятна на скатерти.
— Я остаюсь, мам, — сказал он твердо. — Это мой дом. И моя жена. А вы… вы ведите себя прилично, если хотите в гости приходить.
В комнате стало так тихо, что было слышно, как муха бьется о стекло. Галина Сергеевна открывала и закрывала рот, как рыба, выброшенная на берег. Её мир рухнул. Сын, её Пашенька, её пластилин, затвердел.
— Хорошо, — прошипела она. — Хорошо. Попомнишь мои слова. Приползешь еще. А ты, — она ткнула пальцем в Марину, — ты ведьма!
— Всего доброго, Галина Сергеевна, — Марина подняла бокал. — И всех благ.
