— Ты всё выворачиваешь наизнанку.
— Уходи.
— Я никуда не уйду, пока мы нормально не договоримся.
— Тогда я вызову полицию.
Он замолчал. Потом ладонь глухо ударила по двери. Не так сильно, чтобы оставить след, но достаточно, чтобы в прихожей дрогнуло зеркало.
— Ты ещё пожалеешь.
— Уже нет.
Он не сразу ушёл. Несколько минут стоял за дверью, будто ждал, что я испугаюсь собственной решимости и всё-таки открою. Потом хлопнули двери лифта, и в квартире стало по-настоящему тихо.
Я вернулась к платью. Сначала отрезала длинный шлейф. Затем аккуратно сняла кружево с рукавов и отложила его отдельно. Белая ткань легла на стол ровно, чисто, покорно. Из неё ещё можно было сделать что угодно: праздничное платье для девочки, подкладку для жакета, чехол на манекен. Материал не виноват в том, что его пытались пустить не на то дело.
Когда в ателье зажёгся первый утренний свет, я уже стояла у раскройного стола, держа в руках пакет. Тамара Петровна сидела у окна.
и неторопливо пила чай из старого стакана с подстаканником.
— Ну? — спросила она, не отрывая взгляда от окна.
— Свадьбы не случилось.
— Поняла. У женщин, которые вышли замуж, совсем другая поступь. А ты идёшь так, будто успела из пожара вытащить самое нужное — швейную машинку.
Я молча поставила пакет на раскройный стол.
— Можно здесь всё разобрать?
— Не можно, а надо.
Тамара Петровна поднялась, подошла ближе, провела пальцами по ткани.
— Качественно сделано.
— Было сделано.
— Качество никуда не делось, Мария. Ошибку допустил не шов. Ошибся тот, кто решил, будто платье уже даёт ему право распоряжаться тобой.
Мы устроились рядом за столом. Она принялась распарывать боковой шов, я одну за другой снимала пуговицы. Никаких лишних слов, никаких драматичных вздохов. Только тихий хруст ниток под лезвием и дождь, постукивающий по металлическому козырьку за окном.
Мама позвонила как раз в тот момент, когда я сворачивала кружево в ровный плотный рулон.
— Ты как?
— Живая. Злая. Но держусь.
— Он появлялся?
— Приходил. В квартиру не попал.
— И правильно.
Я помолчала, глядя на свои руки.
— Мам, тебе за меня стыдно?
В трубке сразу прозвучало возмущение.
— Мне стыдно только за то, что я раньше не спросила, счастлива ли ты на самом деле. За всё остальное мне не стыдно ни капли.
Домой я вернулась уже под мелким холодным дождём. Возле подъезда стояла Галина Викторовна. Зонта у неё не было. Волосы растрепались, выбились из укладки, лицо выглядело уставшим и каким-то пепельным.
— Мария, — произнесла она. — Нам с тобой нужно поговорить.
— Нет. Не нужно.
— Ты ещё молодая, вспыльчивая. Ты не понимаешь, что наделала. Дмитрий мучается.
— Пусть учится.
Её губы сжались в тонкую линию.
— Квартира не сделает тебя счастливой.
— Возможно. Зато она не потребует, чтобы я продала себя ради чьего-то спокойствия.
— Ты жестокая.
— Нет. Просто вам впервые сказали «нет», и вы решили назвать это жестокостью.
Галина Викторовна шагнула ко мне ближе.
— Дмитрий хороший человек.
— Тогда пусть остаётся хорошим человеком без моей квартиры.
