Бывший объявился спустя двенадцать лет — как раз тогда, когда до него дошли слухи о наследстве. Я поставила перед ним тарелку борща и позвала дочь.
В дверь позвонили ровно в семь утра. Суббота. Нормальные люди в такое время либо спят, либо хотя бы делают вид, что уважают чужой покой. А я стояла на кухне и замешивала тесто для пирогов: в понедельник должно было быть девять дней со смерти тёти Тамары.
Я вытерла ладони о передник и подошла к глазку. Посмотрела — и на несколько секунд просто застыла.
На площадке стоял Андрей.
Мой бывший муж.
Человек, с которым мы не обменялись ни единым словом двенадцать лет, восемь месяцев и, если уж считать совсем точно, четыре дня.
И стоял он не просто так. Рядом с ним был чемодан.
Тот самый, в клетку. В него он в две тысячи тринадцатом запихивал свои рубашки, станок для бритья и снимок нашей дочери Алины. Правда, фотографию потом выбросил. Об этом мне рассказала сама Алина: наутро после его ухода она нашла карточку в мусорном баке возле подъезда.
Я открыла. Без приветствий, без вопросов, без привычного когда-то дрожания в коленях.
— Марин, — произнёс он и улыбнулся той самой улыбкой, из-за которой я когда-то могла простить ему почти всё. — Марин, я тут понял… Дураком был. Настоящим дураком.
— Доброе утро, Андрей, — ответила я спокойно. — Какая неожиданность.
— Впустишь?
Я молча отошла в сторону. И в ту же секунду внутри у меня будто щёлкнул невидимый выключатель. Ни вспышки злости, ни растерянности — только холодная, ясная уверенность. Я сразу поняла, зачем он пришёл.
Потому что бывшие мужья не появляются субботним утром на пороге с чемоданом просто из тоски по прошлому. С чемоданом они приходят лишь тогда, когда им от тебя что-то отчаянно требуется.
А четыре дня назад я получила наследство от тёти Тамары — трёхкомнатную квартиру в Киеве, на Русановке. С окнами на воду, с потолочной лепниной и старым дубовым паркетом, по которому ещё тётин отец ходил в начищенных до блеска ботинках.
И Андрей, разумеется, уже был в курсе. Откуда именно — гадать не приходилось. Его мать много лет дружила с моей соседкой по лестничной клетке. А соседка, тётя Нина, узнала обо всём первой: я сама попросила её помочь занести домой коробки с тётиными документами.
Киев только кажется большим. На деле новости здесь иногда бегают быстрее маршруток.
— Как пахнет-то! — Андрей поставил чемодан в прихожей и вытянул шею в сторону кухни. — Борщ?
— Борщ, — сказала я. — Вчерашний.
— Эх, Марин… Я по твоему борщу столько лет скучал. А та… ну, понимаешь… — он махнул рукой и, не дожидаясь приглашения, уселся на кухонную табуретку. — Она вообще готовить не умела. Из пакетика варила. Ты представляешь?
«Та» — это Оксана. Ей было двадцать три, когда Андрей ушёл от меня к ней. Теперь, значит, тридцать пять. И, судя по его чемодану в моей прихожей, с «той» историей у него тоже всё закончилось.
Я не стала ничего уточнять. Достала глубокую тарелку, налила борща, поставила рядом сметану и нарезала хлеб.
