— Доброе утро, Марийка, — протянула она певуче, даже не останавливаясь в прихожей. — Ой, а у вас опять пыль на тумбе. Я же сколько раз говорила: протирать надо каждый день, а не когда вспомнишь.
Я молча забрала у неё сумки. Тяжёлые. В одной лежал её фирменный «правильный» оливье, рецепт которого она считала чуть ли не семейной реликвией. В другой звякали бутылки шампанского — «именно такого, какое подают в нормальных домах».
Артём выскочил навстречу бабушке, но, заметив моё лицо, сразу как-то сник и остановился.
— Бабушка, а мы будем ждать новогоднего волшебника? — спросил он неуверенно.
— Конечно, мой хороший, — Валентина Сергеевна наклонилась и поцеловала его в макушку. — Только бабушка сначала наведёт здесь человеческий порядок. Потому что мама у нас… ну, ты сам всё видишь.
Я поставила пакеты на пол. Уже не аккуратно, а так, чтобы она услышала.
— Валентина Сергеевна, — сказала я ровно, — давайте сейчас всё проясним. Один раз и навсегда.
Она медленно выпрямилась. Посмотрела на меня сверху вниз так, словно перед ней стояла не хозяйка квартиры, а провинившаяся прислуга.
— И что же ты собралась мне сообщить?
— То, что это мой дом. Моя семья. Мой сын. И если вы ещё хоть раз позволите себе унизить меня — хоть одним словом, хоть намёком, — вы больше сюда не войдёте. Ни на Новый год, ни на день рождения, ни на Пасху. Никогда.
В её взгляде мелькнуло что-то колючее и злое.
— Ты решила мне угрожать?
— Нет, — ответила я. — Я вас предупреждаю. Первый и последний раз.
Она уже раскрыла рот, явно собираясь ударить в ответ чем-нибудь ядовитым, но в этот момент в коридоре появился Дмитрий. На нём был домашний свитер, в руке он держал телефон. И в его лице было что-то новое — не раздражение, не усталость, а твёрдость, которой я раньше в нём не видела.
— Мам, — сказал он негромко, — пойдём на кухню. Нам надо поговорить.
Они ушли. Дверь за ними закрылась. Я осталась в коридоре вместе с Артёмом, который осторожно потянул меня за рукав.
— Мам, почему все ссорятся?
Я присела перед ним и крепко обняла.
— Потому что взрослые иногда забывают быть добрыми, — сказала я ему в волосы. — Но потом должны вспоминать.
С кухни доносились голоса. Сначала резкие, почти на повышенных тонах. Потом всё тише. Потом отдельные слова стали неразборчивыми. А затем наступила тишина.
Минут через двадцать Дмитрий вышел один. Лицо у него было бледным, губы плотно сжаты.
— Мария, — произнёс он, — прости. По-настоящему прости. Я… я не понимал, что всё зашло настолько далеко.
— Понимал, — тихо возразила я. — Просто тебе было удобнее не замечать.
Он опустил глаза и медленно кивнул.
— Я всё исправлю. Обещаю.
— Как? — спросила я. — Что ты вообще можешь сделать? Она же твоя мать.
— Да, она моя мать, — сказал Дмитрий. — Но ты моя жена. И я выбираю тебя.
Я смотрела на него долго, не сразу позволяя себе поверить. Но впервые за много лет внутри что-то дрогнуло — не от боли, а от надежды.
