Весь следующий день, тридцатое декабря, прошёл будто под натянутой струной. Валентина Сергеевна перемещалась по квартире почти бесшумно: прямая спина, сжатые губы, холодное молчание. Но привычных распоряжений уже не было. Я готовила, убирала, подгоняла Артёму костюм зайчика. Дмитрий помогал без лишних слов — резал, приносил, переставлял, мыл посуду.
Вечером, когда мы укладывали сына, он вдруг остановился у двери и спросил:
— Мария, можно я завтра всё исправлю? Не на словах. По-настоящему.
— Каким образом? — спросила я.
Он улыбнулся устало, грустно, но очень честно.
— Завтра увидишь.
И я действительно увидела.
Тридцать первого декабря, к восьми вечера, наша квартира уже гудела голосами. Пришли подруги Валентины Сергеевны из театра — все нарядные, с укладками, в вечерних платьях и украшениях. Были наши друзья, соседи. Даже моя мама приехала из другого города: Дмитрий пригласил её сам, никому заранее ничего не сказав.
Стол был накрыт так, что свободного места почти не осталось. Ёлка переливалась огнями. Артём в костюме зайчика носился между взрослыми и сиял от комплиментов.
Валентина Сергеевна, как обычно, заняла место во главе стола. Сидела уверенно, по-королевски. Улыбалась, отпускала шутки, разливала шампанское, будто именно она была хозяйкой этого вечера.
А потом Дмитрий поднялся.
— Дорогие гости, — сказал он достаточно громко, чтобы его услышали все, — у меня есть для вас небольшой сюрприз.
Разговоры оборвались. Дмитрий достал телефон, посмотрел на меня и нажал на экран.
В наступившей тишине из динамика прозвучал вчерашний голос Валентины Сергеевны, и первые слова ударили по комнате, как пощёчина.
— …а на Новый год запри её в спальне, я не собираюсь краснеть перед людьми!
На несколько секунд всё вокруг будто вымерло. Затем по комнате прошёл осторожный шорох, кто-то зашептался, а кто-то не удержался и тихо охнул.
Я сидела неподвижно, словно меня приколотили к стулу. Дмитрий аккуратно положил телефон на стол, но запись ещё звучала. Из динамика продолжали литься те самые фразы — одна за другой, без искажений, без возможности оправдаться. Всё, что Валентина Сергеевна сказала мне позавчера.
Когда голос наконец смолк, тишина стала почти физической. Казалось, даже часы на стене начали тикать громче обычного.
Валентина Сергеевна побелела так, будто с неё разом сошла вся краска. Бокал в её пальцах мелко дрожал.
— Дмитрий… — выдохнула она, пытаясь что-то сказать.
— Мама, — перебил он негромко, но в его голосе была сталь. — Я включил это не для скандала. Я хотел, чтобы ты сама услышала, как это звучит. Чтобы услышали все. И чтобы с этой минуты ты больше никогда — понимаешь, никогда — не позволяла себе так говорить о моей жене. О матери моего сына. О женщине, которую я выбрал и люблю.
Одна из подруг Валентины Сергеевны, невысокая женщина с мягким взглядом и серебристыми прядями у висков, медленно поднялась из-за стола.
— Валя, — произнесла она тихо, но отчётливо, — мне за тебя сейчас очень неловко.
