— Это вам с Дмитрием, — сказала она и протянула свёрток именно мне, а не сыну. Впервые за всё время. — Я сама вышила. Салфетка на стол. Пусть будет нарядно.
Я осторожно развернула ткань. Белоснежное полотно, по краю — аккуратные розы, вышитые гладью. А в уголке маленькие инициалы: М и Д. Мария и Дмитрий. Моё имя стояло первым.
— Спасибо, Валентина Сергеевна, — ответила я ровно.
Голос не дрогнул. Да и дрожать ему уже было незачем: за этот год мы понемногу научились разговаривать без страха и обидных недомолвок.
Она кивнула, сама сняла пальто и аккуратно повесила его в прихожей, не ожидая, что я тут же кинусь помогать. Потом прошла на кухню и поставила чайник.
— Можно я салат дорежу? — спросила она, не оборачиваясь. — У меня на это рука набита, быстро справлюсь.
— Конечно, — сказала я.
И впервые не добавила: «как хотите».
Мы встали рядом у разделочной доски. Валентина Сергеевна нарезала огурцы тонкими, почти прозрачными кружочками. Я чистила яйца. Мы молчали, но это молчание больше не давило. Оно было простым, бытовым, почти уютным — таким, какое бывает между людьми, которые давно рядом и уже не обязаны каждую минуту что-то друг другу доказывать.
— Мария, — вдруг тихо сказала она, не отводя взгляда от ножа, — я тот вечер… год назад… до сих пор не могу спокойно вспоминать.
Я аккуратно положила очищенное яйцо в глубокую тарелку.
— Я тоже возвращалась к этому в мыслях, — сказала я без уклончивости. — И, наверное, тоже виновата. Всё терпеть и делать вид, что ничего не происходит, — не лучший выход. Мне надо было раньше признаться, что мне больно.
Она медленно кивнула, будто каждое слово давалось ей через усилие. Затем убрала нож в сторону и наконец посмотрела прямо на меня.
— Мне казалось, если я буду жёстче, если стану требовать больше, ты закалишься. Станешь крепче. Такой, какой когда-то пришлось стать мне. А вышло… — она запнулась, — вышло, что я просто ранила тебя. Постоянно. День за днём.
В её интонации уже не было того привычного холодного звона, от которого раньше хотелось сжаться. Только усталость. И ещё нечто тихое, непривычное — похожее на настоящее сожаление.
— Вы ведь думали, что так будет лучше, — произнесла я. — Сейчас я это понимаю.
— Нет, — Валентина Сергеевна слегка качнула головой. — Я хотела, чтобы было удобно мне. А это совсем другое.
На несколько секунд кухня снова наполнилась тишиной. Но теперь она не разделяла нас, а будто укрывала. Электрочайник коротко щёлкнул и замолчал. За стеклом медленно кружился снег — густой, мягкий, совсем праздничный.
— А помнишь, — неожиданно сказала она и даже улыбнулась, — как Артём в прошлом году в костюме зайца залез под стол и уснул прямо у меня на туфлях?
— Конечно, помню, — я тоже не удержалась от улыбки. — Вы потом подняли его на руки и отнесли в спальню. Он до сих пор рассказывает, что у него «бабуля тёплая».
Валентина Сергеевна смутилась и отвела глаза в сторону.
